Сначала Поцелуй Так Все Красиво Обставлено И Сразу Минет Да Еще Многосерийный

Сначала Поцелуй Так Все Красиво Обставлено И Сразу Минет Да Еще Многосерийный

сначала поцелуй так все красиво обставлено и сразу минет да еще многосерийный
сначала поцелуй так все красиво обставлено и сразу минет да еще многосерийный
сначала поцелуй так все красиво обставлено и сразу минет да еще многосерийный
      Социологический роман       Основой глав, посвященных Академгородку, послужил тридцатилетний опыт жизни и работы там автора. В романе использованы также следующие материалы:       Документальный фильм "La Cite des Savants...", La SEPT/ARTE-13 Production, France, 1994; "Сибирь в едином народнохозяйственном комплексе", Новосибирск, 1980 М. Лаврентьев "...Прирастать будет Сибирью", Новосибирск, 1982; З. Ибрагимова "Золотая Долина", Новосибирск, 1982; "Академгородок", 1997, No 1 (журнал); "Тридцать лет спустя". Новосибирск, 1998 (буклет, посвященный фестивалю авторской песни в Академгородке).       Лариса Матрос Презумпция виновности Larisa Matros Presumption of Guilt Publisher Ilya I. Levkov Liberty Publishing House 475 Fifth Ave., Suite 511 New York, NY 10017-6220 Tel. (212) 213-2126 Editor A.Kuper Copyright (C) Larisa Matros All rights reserved. No part of this book may be reproduced or utilized in any form or by any means, electronic or mechanical, including photocopying, recording, or by any information storage and retrieval system, without permission in writing from the Author. ISBN 0-914481-95-9 Printed in the United States of America       Оглавление       Часть первая Глава 1. Бытие небытия 11 Глава 2. Небытие бытия 23 Глава 3. Об индульгенции в презумпции 43 Глава 4. Без времени 141 Глава 5. Базис и перестройка 183 Глава 6. Свобода в необходимости 241 Глава 7. Вне вселенной 251 Глава 8. Вне пространства 269 Глава 9. Кто есть who? 305 Глава 10. Закон перехода отрицания в борьбупротивоположностей 319 Глава 11. Вне бытия 370 Часть вторая Глава 1 Республика "Утопия" 379 Глава 2. Остров сокровищ 433 Глава 3. Земля Санникова 499 Глава 4. Город Солнца 536 Глава 5. В облаках 607       А выхода нет все равно: только покаяние.       Александр Солженицын       Булат Окуджава       Глава 1. Бытие небытия       Стояла пора осени. Редкая для этого времени года теплая погода столь любимому Пушкиным "пышно-му природы увяданью" придавала какую-то особую прелесть и романтизм. Многоцветье красок растительности, сгущенное лучами яркого солнца, создавало на улицах атмосферу праздничности и уюта. Стройная брюнетка вышла из гостиницы и, пройдя несколько шагов к оживленной магистрали, грациозным движением руки попыталась поймать такси. В течение пятнадцати минут ни одна машина не остановилась, и она решила пойти к автобусу, остановка которого была совсем рядом. Если б не тяжелая сумка, она бы и не пыталась связываться с такси, поймать которое в Москве становилось все трудней. Она подошла к остановке, не глядя на стоявших там людей, погруженная в свои мысли. Ее большие синезеленые глаза, окаймленные густо накрашенными черной тушью длинными ресницами, поражали своей одухотворенностью. Уложенная в высокую прическу копна густых, длинных волос, резко контрастируя с мраморной белизной кожи, при изысканном длинном черном бархатном пальто, оттененном белоснежным тонким шарфом, высоких черных замшевых, на высокой шпильке сапогах, придавали ее облику загадочность, необычность, обращая внимание прохожих. Когда она сделала первый шаг к приближающемуся автобусу, стоящие на остановке посторонились, как бы уступая ей дорогу. Автобус подошел пустым, и можно было занять любое удобное место. Она села в середине салона, чтоб оградить себя от необходимости уступать место инвалидам, старикам, родителям с детьми. Ощущение комфорта от мягкого движения охватило ее, и она, расслабившись, откинулась на спинку сиденья, прикрыла глаза, стараясь отвлечь мысли от предстоящего. Возможно, ей удалось даже вздремнуть, потому что она испуганно вздрогнула, ощутив, как что-то тяжелое упало на ее плечо. Подняв голову, она увидела, что автобус, еще несколько минут назад полупустой, сейчас битком набит. Упавшим на ее плечо была большая ладонь нестарой, но необъятно толстой неопрятной женщины, обвешанной мешками и торбами. В ответ на вопросительный взгляд толстуха закричала: "Ты, шо не вишь як мне тут стояти. Ну и молодэжь пошла нынча. Вырядылась тут у в бархаты. В таксях надо б ехати пры такых нарядах". Сообразив, в чем дело, брюнетка вскочила со своего места, виновато произнеся: "Пожалуйста, садитесь". Из-за переполненности автобуса она не могла никуда отойти и, пропустив с трудом пролезавшую скандалистку, вынуж-дена была стоять тут же, держась за ручку своего бывшего сиденья, решив, что повод для недоразумений исчерпан. Однако, не щадя роскошное пальто своей благодетельницы, толстуха с мешками протиснулась к вожделенному сиденью и, истекая потом, уселась, продолжая "философствовать" громко, на весь автобус: "Да эще духамы воняеть, аж аллэргия разыгралася -- счас слезы з глаз потекуть. Господи. И шо нас ждеть из такымы. А рехсныцы, а прих-ческа. Да коли б ей на работу кажный ден, и где б врэмя узяла идля утакого. Вон дочка мне говорыла про кныгу, игде про ентих -- интирдевок. Вон у ных и бархаты и духы. В ен-то утрэнне уврэмя они з "работы" як раз и повертаюца. Токмо дочка говорыла, шо воны всяк раз на "тачках", тобишь таксях ездють. Вот бы и ездила у таксях. Аль мало заработала сегодни в ночи, шо у работящых людэй мэсто занымати?" Толстуха говорила громко, укладывая на толстые колени торбы, и, казалось, не интересуясь, слушает ли кто ее. Находящиеся рядом пассажиры молча наблюдали про-исходящее, и только один, выпивший уже с утра, нездоро-вого вида и неопределенного возраста мужчина негромко и одновременно с "ораторшей" что-то говорил о разбало-ванности молодежи, не знающей пуль над головой, блока-ды и нужды в куске хлеба. "Виновница" ни на чем не могла сосредоточиться, ибо в автобусной духоте ужасно дискомфортно было стоять на высоких каблуках, и ей казалось, что разболелось все сразу: и спина, и ноги, и голова. Она чувствовала, как накрахма -ленная новизной белоснежная блузка прилипает к все более покрывающемуся испариной телу, теряя форму и свежесть, а на ресницы текут капли пота, предательски размазывая тушь. Она была так стиснута, что не смогла достать платок, и в состоянии безысходности и оцепенения стояла в ожи-дании конца этого кошмара. Словно обретя сознание, она вдруг не обнаружила за окном солнца, еще минут десять назад внушавшего радость бытия и оптимизм. Когда автобус прибыл на место и она, с трудом протиснувшись к двери, наконец покинула "ад", густая стена дождя окатила ее с ног до головы, исказив прическу, изуродовав блестящий бархат пальто, замшу роскошных сапог и сумки. Идти до института было минут пять-семь, они показались ей вечностью. Из-за обманного утреннего осеннего солнца она не взяла с собой зонт и по-тому смиренно отдалась во власть природной стихии, не думая уже о последствиях.       Оказавшись наконец в вестибюле института, она быстро проскочила в лифт, чтоб никого не встретить. По прибытии лифта на четвертый этаж она бегом помчалась в кабинет, предоставленный ей коллегами, и закрыла дверь на ключ, едва переступив порог. Часы на стене показывали десять утра. "Вагон времени, -- успокоила она себя. До ученого совета еще целых пять часов, и все можно успеть". Она сняла сапоги, пальто, все аккуратно расставила и развесила, распустила волосы и села в вертящееся кресло у письменного стола. Разложив на столе хранившиеся в ящич-ках зеркало, щипцы для укладки волос, косметику, кипятильник, баночку растворимого кофе и чашку, она после нескольких минут отдыха, выпила крепкий кофе, восста-новила прическу, макияж, надела взятые с собой черные замшевые лодочки на высокой шпильке и, убрав все со стола, достала папку со своим докладом. "Нет, -- сказала она сама себе, -- нужно сначала прой-тись по институту, чтоб почувствовать атмосферу". Глянув в зеркало, она отметила, что выглядит хорошо, блузка свежа и не очень помята, вынужденная "промывка" лица дождем придала ему свежесть, возбужденность.       Она подошла к двери, чтоб выйти, но задержалась, не в силах избавиться от чувства неловкости и досады от происшествия в автобусе. Это чувство было подобно тому, что испытываешь на банкете, приеме, в театре, либо на другом многолюдном торжестве, обнаружив вдруг пятно на самом видном месте вечернего платья. И сейчас она ощущала внутри себя что-то подобное грязному пятну, которое подавляло и отравляло осознание торжественности момента. Она поняла, что это неприятное чувство не позволит ей непринужденно отве-чать на приветствия, улыбаться коллегам и разговаривать тоном соответствующим событию, ради которого она здесь. Она снова заперла дверь, вернулась к вертящемуся креслу и решила еще немного подождать. Часы показывали ровно полдень. "Времени еще доста-точно, и позвоню-ка я Анютке. Уж она-то меня отвлечет, поднимет настроение", -- решила она и подняла трубку. Междугородный телефон-автомат сработал, как ни-когда, и при первом "мам" она почувствовала уверенность в себе и душевный комфорт.       -- Мамочка, -- продолжала дочь восторженно, -- ведь у тебя через три часа. Как, ты? -- Прекрасно, в боевой форме. -- Я представляю, какая ты сегодня красивая. -- Да, да, уж я постаралась, -- засмеялась мать. -- Ты лучше скажи, как у вас дела? -- В общем Игорю сказали в президиуме Академии, что с поездкой никаких проблем не должно быть. Нужна только подпись директора на разрешении на командировку, потом максимум два месяца на оформление. Представляешь, как здорово! -- с восторгом и нескрываемым счасть-ем восклицала Анюта. Инга Сергеевна не могла не разделить восторг дочери и что-то сказала ей подтверждающее радость, хотя подсоз-нательно ощутила необъяснимую тревогу. -- Ой, -- прервала дочь, -- время-то бежит, я ж могу опоздать на электричку. Я еду к тебе, ищи меня глазами в зале. Ты ж сама говоришь, что я всегда приношу тебе удачу. Привет. Дочь поспешно бросила трубку. "Боже, я с ума сошла. Через два часа защита, а меня еще не видели в институте", -- подумала Инга Сергеевна, с тревогой глянув на так и не открытую папку с докладом. Затем она решительно встала и вышла из кабинета. Про-ходивший мимо молодой человек (очевидно, только что при-бывший аспирант), увидев ее, спросил: -- Девушка, здесь сегодня какая-то тетя из Сибири за-щищает докторскую на очень интересную тему. Вы не зна-ете, где это будет происходить.       Рассмеявшись нервно, она ответила: -- Очевидно, как всегда, в конференц-зале, на втором этаже. Молодой человек попытался еще о чем-то говорить с ней, но она, уже отключившись от него, почти бегом свер-нула к пролету лестницы, ведущей вниз. На втором этаже в большом холле перед конференц-залом царила атмосфера оживления, доброжелательности и почтения к ней. Ироч-ка, любимая коллега и приятельница, тут же потащила ее в маленькую комнату, примыкающую к конференц-залу и предназначенную для отдыха высокого начальства во время перерывов на партсобраниях, заседаниях ученого совета и других важных институтских мероприятиях.       Сунув коллеге в руки чашку кофе, Ирочка с присущей ей проницательностью выпалила: -- Выглядишь ты, как всегда, обворожительно. Но, что случилось? Разве можно в таком состоянии защищаться?       -- А что? -- спросила растерянно Инга Сергеевна. -- На тебе же лица нет. Неужели ты волнуешься? Да тебя же все знают, любят и ждут твоей защиты. Ведь твоя защита -- это тот, именно ТОТ нечастый (увы!) случай, когда твой авторитет как ученого объективно проложил ей светлую и ясную дорогу к победе, -- завершила подруга игриво и покровительственно.       -- А как же иначе? -- сказала Инга, слегка захлебнувшись горячим кофе. -- А иначе? Слушай, не придуривайся. Сама знаешь: сначала чер-те что защищают, а потом, спекулируя на ти-туле доктора наук, "отстраивают" себе авторитет. Особенно у нас, в идеологизированных гуманитарных науках. Ну, о чем это мы. Ты лучше скажи, что случилось? -- Возможно, я немного простыла. Вчера, когда я вы-ходила поздно из института было довольно прохладно. Но это все ерунда, пройдет, -- выдумывала на ходу Инга Сер-геевна, чтоб поскорее завершить тему, зная дотошливость подруги. -- Ну, ничего, как только выйдешь на кафедру, все пройдет. Ведь известно, что во время боев никто не болеет. А к "бою" в общем-то все готово. Мы ж вчера все с тобой подготовили: развесили таблицы, плакаты. Все будет о'кей. Отдохни. Вот скоро явятся наши кори-феи, -- произнесла Ирина иронично, разделив три слога слова "корифеи" и делая особое ударение на последнем. -- Кворум сегодня ожидается, как никогда за последнее время. Наверное, при-шли не столько слушать, сколько смотреть на тебя, -- по-шутила она, искренне желая поднять коллеге настроение. x x x       Ровно в три часа ученый секретарь института объявил об открытии заседания ученого совета, посвященного за-щите докторской диссертации.       Атмосфера зала, заинтересованные, доброжелательные лица принесли полное успокоение, когда Инга Сергеевна подошла к кафедре для чтения доклада. Стремясь уложить-ся в пределы двадцатиминутного регламента, она после стандартных приветственных фраз ровным голосом приня-лась читать приготовленный и отрепетированный текст. Представив в первой части выступления результаты своего анализа многочисленных определений понятия "здоровье", историю концепций здоровья (от Гиппократа до современности), анализ всех уровней (глобального, всей страны -- СССР, регионального, сибирского и индивидуального) факторов, влияющих на здоровье населения, место проблемы здоровья в шкале социальных (и индивидуальных) ценностей в историческом аспекте, она показала, что, несмотря на то что классики медицины утверждали, что потенции человеческой природы позволяют человеку жить до ста двадцати и более лет (например, лауреат Нобелев-ской премии И. Мечников предполагал, что психофизиологические задатки позволяют человеку жить до ста пятидесяти лет), современные, даже самые богатые и благополучные страны не приближаются к такому уровню средней продолжительности жизни населения при всех достижениях медицины и биологии. А там, где средняя продолжительность жизни наиболее высокая, удлинение ее происходит не за счет лет активной трудоспособности, а приходится часто на немощную старость. По данным экспертов ВОЗ, например, в ряде стран 2,3 процента инвалидов составляют лица пожилого возраста и примерно 10--20 процентов людей в возрасте семидесяти лет страдают старческим слабоумием. Американский социолог Бернис Ньюгартен определил названную ситуацию как "драматическое удлинение жизни". И хотя эксперты в большинстве стран мира отмечают тенденции к увеличению продолжительности предстоящей жизни, но никто не предсказывает существенного ее скачка. "Создается впечатление, что люди уже смирились с тем, -- сказала Инга Сергеевна, посмотрев в зал, -- что живут значительно меньше, чем им отпущено природой, и лишь скорбно констатируют число ушедших, отдавая им должное, увы, часто лишь после смерти". После изложения анализа тенденций показателей здоровья населения (Земли, СССР и особенно Сибири, которая в этих вопросах вызывает особую тревогу) соискательница снова посмотрела в зал. "Анализируя все эти данные, -говорила она спокойно и сосредоточенно, -- я сама себе задала вопрос, который обращаю сейчас и к вам: что мы можем сказать о современном человечестве -- оно развивается или деградирует?.. -- И после небольшой паузы продолжила: -- Ответить на этот вопрос я пока не берусь. Если посмотреть на данные, из которых можно было б представить портрет современного человечества, то они очень противоречивы, порой по значимости исключают друг друга. Да, в нынешнее время население Земли отличается более высоким уровнем (по сравнению с прошлыми эпохами) образованности, культуры, профессионализма и бесспорно более высокой продолжительностью жизни (по сравнению с прошлым веком, например, средняя продолжительность жизни человека возросла примерно в полторадва раза). Это, так сказать, позитивные характеристики (которые данным перечнем не ограничиваются). Но если посмотреть на показатели так называемых негативных характеристик (рост уровня алкоголизма, наркомании, преступности, жестокости, терроризма, даже факты снижения инстинкта материнства, когда матери убивают, продают своих детей и отказываются от них), то картина выглядит поиному. И ответ на вопрос о том, развиваемся мы, люди, или деградируем, еще требует, с моей точки зрения, глубокого анализа".       Вторая часть доклада была посвящена выводам и предложениям, которые выстроились в единую концепцию, охватывающую все уровни современных проблем здоровья. Соискательница начала со ссылки на документ Европейского регионального бюро Всемирной организации здравоохранения: "Задачи по достижению здоровья для всех", в котором особое внимание обратила на категорию "предпосылки здоровья". "Предпосылками здоровья" документ называл весь основной круг социальноэкономических условий жизнеобеспечения человека (включая ликвидацию угрозы войны, решение экологических проблем и проблем гигиены, образования, жилищных условий и питания), обеспечение которых является за пределами возможностей "сектора здравоохранения". Ответственность за это, как сказано в документе, должна быть признана "на всех административных уровнях и во всех странах с тем, чтобы при постановке первоочередных задач национального развития была учтена необходимость тех аспектов жизни, которые являются "предпосылками здоровья". Категория "предпосылки здоровья", с точки зрения соискательницы, дает основание определить новую функцию медицины -- функцию экспертирования развития всех направлений и всех уровней научнотехнического прогресса по критерию здоровья. В связи с этим предлагается совершенствовать систему правового регулирования охраны здоровья на всех уровнях: от глобального (общепланетарного) до здоровья каждого человека. Отметив повышение актуальности изучения социальных аспектов здоровья человека, соискательница вместе с тем акцентировала внимание на опасности как биологизаторского, так и социологизаторского подходов к человеку и призывала зал к дискуссии, а руководство в области науки и образования -- к пересмотру учебных программ и исследовательских проектов для очистки их от лысенковщины в подходах к человеку, имевших нередко место, как она утверждала, до сих пор. Специальное место в выступлении было отведено совершенствованию системы правовой охраны здоровья на всех уровнях, в том числе правового обеспечения новой функции медицины -- экспертированию НТР по критерию здоровья, правового регулирования экспериментов, связанных с воздействием на природу человека, совершенствование правового обеспечения деятельности не только "официальной", но и приобретающей все большую популярность "альтернативной" медицины. Все это, по мнению соискательницы, требует объединения современных этических принципов и правовых норм в единую гармоничную систему под названием "Правовая охрана здоровья", которая должна быть многоуровневой, включающей и глобальный уровень с единым (на уровне международного права) использованием терминов, понятий и критериев. С чувством подъема и ожидания бурной реакции зала она завершила свой доклад и продолжала стоять за кафедрой. К ее удивлению, вопросов никаких не последовало. Потом прошла процедура выступления оппонентов, чтения отзывов головной организации и отдельных научных учреждений и ученых, знавших ее и ее работы. Все это происходило в какой-то облегченной атмосфере абсолютной ясности и бесспорности. И эта спокойная, прогнозируемая ситуация при защите докторской диссертации, в других случаях столь желанная для соискателя, ей показалась сейчас оскорбительной и отнимающей какую-либо надежду на моральное удовлетворение.       Когда объявили перерыв для тайного голосования, Ирочка и ученый секретарь проводили ее в напоминавший небольшой конференцзал кабинет зам. директора, где накрытые письменные столы с красивыми бутербродами, конфетами, пирожными и шампанским, как расставленные точки над "i", свидетельствовали об абсолютной ясности результата. Все это вместе с накопившимся за день вызвало неудержимые рыдания, как только Ирина с ученым секретарем вышли из комнаты. Вдруг она словно снова услышала слова автобусной толстухи об интердевках, и она показалась сама себе противной. К счастью, кабинет зам. директора был снабжен маленькой туалетной комнаткой, где она могла укрыться. Взяв себя в руки, она, остановив рыдания, быстро ополоснула лицо холодной и горячей водой, подвела синим карандашом веки, подкрасила черной тушью ресницы и вернулась в зал, где уже все ожидали зачитывания результатов тайного голосования ученого совета. Как только был зачитан никого не удививший результат, все тут же ринулись к виновнице торжества с поздравлениями и добрыми пожеланиями дальнейших успехов. Натянутые струны нервов снова расслабились, и слезы покатились по щекам. Сейчас она не хотела прятать эти слезы, которые явились спасительным освобождением от необходимости что-то говорить в ответ и, влекомая Ириной, вместе со всеми Инга Сергеевна направилась в кабинет зам. директора к накрытым столам, где постоянный тамада институтских банкетов Саша Беспелов вступал в свою роль. Тепло, от имени всех коллег, поздравив соискательницу с единогласным результатом голосования, он предложил ей бокал шампанского и произнес тост во славу философии и женщинфилософов, на которых, как он подчеркнул, лежит великая миссия -- способствовать внедрению идей гуманизма в повседневную жизнь. Все дружно захлопали, зазвенели бокалы, и, как только Инга Сергеевна поднесла бокал к губам, она увидела у стены Анюту, которая с восторгом смотрела на мать, не смея подойти к ней. Инга Сергеевна быстро поставила недопитый бокал на стол и, не сказав ни слова, подошла к дочери. -- Мамочка, как ты себя чувствуешь? -- спрашивала Анюта на ходу. Но мать, не слушая ее, подвела дочь к толпившейся у столов публике и представила ее. Праздник с фейерверком прекрасных слов, оценок, комплиментов и пожеланий продолжался еще примерно час, после чего она с дочерью, "обремененные" цветами, веселые и усталые направились к выходу. У выхода из института Инга Сергеевна сразу заметила силуэт молодого человека, который несколько часов назад назвал ее одновременно и "девушкой" и "тетей". Теперь, смущаясь, он молча преподнес ей букет бордовых гладиолусов. Она нежно поматерински поцеловала его в щеку и рванулась к деликатно отошедшей в сторону Анюте.       x x x       На улице опять стояла прекрасная погода. Приближался вечер, и солнечный закат придавал вымытым тротуарам и влажной листве особое изысканное очарование. Мать и дочь помчались в метро, чтоб успеть на ближайшую электричку. Вскоре они устроились у окна нечистого, наполненного усталыми, одетыми в некрасивые рабочие одежды людьми, многие из которых смотрели в никуда, отупленные алкоголем. Инга Сергеевна и Анюта тесно прижались друг к другу, словно пытаясь создать невидимое ограждение от сидящих напротив пахнувших алкогольным перегаром мужчин. Чтоб отвлечья от окружающей атмосферы, дочь стала весело и красочно рассказывать матери о том, сколько добрых слов о ней, о ее работе она слышала в кулуарах. -- Кстати, мамуля, -сказала Анюта шутливо, -- многие интересовались твоим возрастом. Да, да. Один даже воскликнул: "Такая юная, когда это она успела?!". -- Да, все хорошо, -- сказала протяжно Инга Сергеевна, -- только жаль, что не было дискуссии. Я ожидала, что мой доклад произведет впечатление, взбудоражит слушателей, ведь в зале было много народу, и конечно же далеко не все знакомы с моими публикациями. Кроме того, так остро и концентрированно я никогда еще свои мысли не выражала. Ведь, когда пишешь диссертацию, особенно автореферат, в которых необходимо выявить самое существенное из того, над чем работал многие годы, объективно приходишь к какому-то новому качеству понимания проблемы, новому уровню обобщений. И сейчас, когда каждый из нас, гуманитариев, начинает дышать воздухом свободы... -- Мамочка, -- перебила дочь, -- так они же тебя щадили. Кто-то сказал, что ты с температурой.       -- Как?! -- вся встрепенувшись, воскликнула Инга Сергеевна -- я здорова, как никогда... Но тут в памяти пронесся весь кошмар с этой страшной теткой в автобусе, с этим ливнем, с вынужденной ложью Ирине, чтобы снять лишние вопросы. "Как все взаимосвязано в нашей жизни, -- подумала Инга Сергеевна, -- видимые и невидимые нити отношений, ситуаций, переплетаясь, определяют все стороны ее, иногда только кажущиеся неожиданными и случайными. Но что мы знаем о них? Моя диссертация, которую я сегодня защитила, -- итог моих тридцатилетних исследований проблем человека. Но столько ли и так ли я знаю, чтоб как-то оградить человека от зла, ненависти, зависти. Так ли и столько ли я знаю о человеке, чтоб помочь ему быть нравственно и физически здоровым?". Она в мгновенье мысленно пробежала по тремстам страницам своей диссертации. Хорошо, что сейчас, в перестройку, можно было уже выбросить огромное количество страниц этих "перлов" "о всестороннем развитии личности советского человека". А сколько времени я потратила на написание этой макулатуры, сколько страниц посвящено "анализу" марксистского определения социальной сущности человека, критике современной буржуазной философии, "неспособной разрешить проблему соотношения социального и биологического в человеке?! Так, может, эта тетка в автобусе не так уж ошиблась, назвав меня "интердевкой". "Интердевочки" продают свои тела, а мы, советские гуманитарии, продавали свои души, свои творческие устремления...       -- Мамочка, -- остановила вал тяжких мыслей дочь, -- сейчас мы устроим дома настоящий банкет. Жаль только, что папа не с нами сегодня, но зато он навезет тебе подарков из Японии по случаю события. Ой, побежали! Наша остановка.       Глава 2. Небытие бытия       Они выскочили на перрон маленькой подмосковной станции, великолепная природа которой внушала покой и умиротворенность. Пройдя медленно до конца платформы и свернув к узкой дорожке, ведущей в поселок, они взволнованно одновременно произнесли: "А где же Игорь? Он не мог нас не встретить". Желая смягчить ситуацию, Анютка произнесла: "Эти математики -- все фанатики. Он всегда все забывает. Наверняка перепутал расписание, либо засиделся у компьютера". Не убедившись в правоте дочери, мать все же сделала вид, что успокоилась, и они, нагруженные тяжелой сумкой и цветами, пошли в уже надвинувшейся темноте к общежитию, где жила Анюта. Как только они вошли, запахи нечистот сразу нахлынули на них. За три месяца, прошедших со времени ее предыдущего посещения Анюты, общежитие стало еще более дряхлым, грязным и неуютным. В связи с появившимся в этом блоке младенцем у молодой семьи, проживающей в соседней комнате, в общей кухне и коридоре ко всему прочему появились развешенные всюду пеленки, огромная коляска и детский крик. Мать с дочерью, уже откровенно взволнованной отсутствием мужа, быстро проскочили в их комнату, которая по сравнению с коридором, показалась сейчас Инге Сергеевне сущим раем. Обставленная в первый же день поселения здесь Анюты новой дорогой мебелью и оформленная с большим вкусом, эта двадцатиметровая обитель на трех человек в грязном запущенном общежитии выглядела каким-то пятым углом, поражая чистотой и уютом. Комната тут же "объяла" их своим теплом и приветливостью. На столе, красиво убранном яствами и шампанским, из букета цветов выглядывала большая записка. На ней большими печатными буквами было написано: "Вопервых, ПОЗДРАВЛЯЮ! Урааа! Я звонил в институт и все знаю. Вовторых, бегу на свидание к директору по поводу получения его подписи. Секретарша сказала, что он должен появиться в шестьсемь часов и будет принимать всех, так как улетает надолго. Настроение оптимистичное. Сегодня будем гулять до утра. Катюшка у Ларисы. P. S. Без меня шампанское не открывать. Игорь". Мать и дочь посмотрели на часы, которые показывали девять вечера. "Пора бы ему уже вернуться", -- подумала Инга Сергеевна, но, подавив волнение, стала рассматривать содержимое праздничного стола. В это время она увидела над столом на стене большую картину, выполненную Игорем на большом белом листе, как и все, что он делал, талантливо, живо, с юмором и оптимизмом. Вверху большими разноцветными буквами было написано: "Мы едем, едем, едем в далекие края". В центре было изображено голубое небо с розовыми облаками. Разрезая их, мчался фантастической формы космический корабль, в открытой (без верха) кабине которого у руля сидел в костюме космонавта подчеркнуто сосредоточенный Игорь. На плече у него с вздыбленной от скорости шерстью сидел кот. За Игорем в образе прекрасной амазонки, с большими белыми лентами от шляпы, путающимися в облаках, сидела Анюта, держа в руках собачку и попугая. За ней в костюме Красной Шапочки в обнимку с обезьянкой сидела Катюшка. За спиной у нее в рюкзакекорзиночке сидел красивый петушок. Нервная дрожь волнения Из-за столь позднего отсутствия Игоря не давала женщинам в полной мере воспринять радость, которую хотел он внушить им, изрядно потрудившись над этим произведением.       -- Побегу за Катюшкой, -- шепнула Анюта и выскочила за дверь. Инга Сергеевна устало села на диван. Она была рада этому минутному одиночеству и, закрыв глаза, попыталась спрогнозировать результат свидания Игоря с директором. В это время вахтерша позвала ее к телефону, который находился этажом ниже. Звонил муж из Японии. Он радостно поздравил ее и назвал рейс своего прибытия в Москву. Ей стало хорошо и легко от этого внимания и заботы. Каждый звук в устах мужа выражал удовлетворенность успешной командировкой, радость, оптимизм, заботу о семье. И это сообщило ей уверенность, что все проблемы будут решены. "И потому, -- подумала она, -- с каким бы результатом ни пришел Игорь, сегодня будет большой праздник". Она энергично встала с дивана, достала из сумки подарки, привезенные Катюшке. В это время счастливая, нарядная с большим букетом цветов влетела внучка и бросилась обнимать и целовать бабушку. Инга Сергеевна нежно прижала это прелестное существо, которое ей внушало ни с чем не сравнимые ранее чувства. "Боже, какие проблемы и неприятности могут затмить счастье от присутствия этого чуда?!" -- думала она. -- Бабушка, а ты долго будешь с нами, -повторила Катюшка свой постоянный вопрос, с которого она всегда начинала встречу с бабушкой, с того момента, как научилась говорить. Инга Сергеевна всякий раз, приезжая, отвечала Катюшке какой-то веселой историей, из которой следовало, что эти разлуки нужны только для того, чтоб следующая встреча была еще более веселой, радостной и продолжительной. И на сей раз она посадила ребенка на колени и начала, придумывая на ходу, рассказывать очередную историю. Внучка прервала рассказ и попросила отвести ее в туалет. Инга Сергеевна, взяв ее за ручку, подошла к комнате, где находился общий для всех унитаз с поломанны м умывальником. Открыв дверь, она отпрянула от запаха нечистот. Она быстро взяла стоявший в углу горшочек внучки и вернулась с ней в их комнату. -- Бабушка, -- расплакалась Катюшка, -- я уже большая, я не хочу на горшочек. Я хочу, как все, в "туатлив". Заслышав плач, в комнату вошла Анюта и, поняв, в чем дело, со слезами на глазах сказала: -Мамочка, этот туалет меня сводит с ума. -- Доченька, ничего, доченька. Скоро ты избавишься от всего этого. А Катюшка теперь даст мне слово, что она будет "ходить" только на горшочек, да? -- наклонилась Инга Сергеевна к внучке и принялась помогать ей снимать штанишки. Анюта снова вернулась в кухню, а малютка, уже забыв обо всем, сидела на горшочке, как на стульчике, распевая какую-то песенку. Когда Инга Сергеевна, выждав время, принялась поднимать внучку с горшочка, в дверях появился Игорь. x x x       Зять подошел к теще, приветливо поцеловал, поздравил, но Инга Сергеевна не слушала его, видя, что он совершенно потерян и измучен результатом разговора с директором, сообщение о котором пытается всячески оттянуть. Чтоб дать зятю возможность расслабиться, Инга Сергеевна вышла в кухню, где Анюта разогревала приготовленных Игорем днем цыпляттабака.       Кухня, которая потому только так называлась, что там стояли две электрические плиты на четыре семьи, замызганностью и обшарпанностью напоминала сарай, с все увеличивающимся числом неистребимых тараканов. Это помещение сейчас, как никогда ранее, вызвало чувство брезгливости и отвращения у Инги Сергеевны. "Боже мой, где я вижу свою прелестную дочь", -подумала она тяжко страдая. Дочь нарядная, в белоснежном кружевном кокетливом передничке, разрумянившаяся, склонилась над духовкой, смазывая цыплят аджикой. -- Пришел Игорь, -- как могла бодро, произнесла Инга Сергеевна и быстро вышла из этого ненавистного помещения. -- Ну что? -влетела Анюта с вопросом. -- Да ладно, ну их... потом. Сегодня у нас праздник, -- ответил Игорь неохотно. -- Как потом?.. -- воскликнула Анюта нетерпеливо. -- Рассказывай.       -- В общем дело -- труба, -- сказал Игорь поникшим голосом, бухнувшись на диван. -- Беспросветный отказ и более того, мрачная перспектива.       -- Что это за загадки? Говори ясно и понятно, -- нервно произнесла Анюта, не щадя самолюбия мужа. Она села на диван рядом с ним, Инга Сергеевна села напротив на стул, а Катюшка, увлеченная бабушкиными подарками, тихо игралась в своем уголке. Игорь явно нервничал и, видно, глубоко страдал. Потом, собравшись, решительно встал с дивана, выпрямился во весь свой огромный рост и, приняв позу артиста разговорного жанра, стал в лицах излагать происшедшее в кабинете директора. -- Значит так. Сегодня, очевидно, в связи с поездкой за границу, директор был весел, добр и почти все решал положительно, о чем свидетельствовали веселые и довольные лица выходивших от него передо мной. Это также явилось одной из причин, почему я "вычислил", что мне лучше попасть к нему сегодня, под его хорошее настроение. Потому я и ждал до конца приема. Директор, увидев меня, ранее непосредственно никогда у него не бывавшего, встал Из-за стола, поздоровался за руку и пригласил сесть не там, куда я направился, то бишь к официозному столу, а в углу его большого кабинета, где стоит небольшой столик с двумя креслами, на одно из которых я сел. Сам директор, уже изрядно уставший, с вопросом: "Ну что беспокоит молодые таланты в условиях перестройки?" развалился в кресле напротив. Инга Сергеевна чувствовала внутреннее раздражение по поводу неуместного шутовства зятя, но, понимания, что это своего рода маска, которая позволяет ему "маленькую трагедию" превратить в фарс, чтоб поддержать в доме праздничное настроение, настроилась проявить терпение и внимание. -- Итак, уважаемая публика, если вопросов нет, переходим к самому главному, -- продолжал Игорь. -- Я дал директору в руки заявление с другими необходимыми документами, вкратце изложив суть моего прихода. Директор пробежал глазами бумаги, и, когда он после этого обратил свой взор на меня, сердце мое упало. Я увидел перед собой лицо другого человека. Он встал с кресла и, вышагивая нервно тудасюда перед моим носом, злобно воскликнул: "Ты кто такой, что тебе предложили персональный контракт на три года для работы в Штатах? Ты что самый известный в институте? И вообще, что это еще за личные контракты? Пусть они напишут в дирекцию института, предложат сначала заключить контракт с институтом, а потом посмотрим, кого послать".       Тут я с достоинством, обретенным в перестройку, позволил себе вставить комментарий, -- говорил Игорь. -- "Я сам читал выступление президента Академии наук, -- сказал я, -- о том, что поездки молодых ученых для работы по контрактам в другие страны, в том числе в Штаты, рассматриваются президиумом как явление положительное и будут поддерживаться". Это вызвало у директора насмешку. "Вот и иди в президиум Академии, если они такие добрые", -- ответил он с сарказмом. -- "Так я был там, -- воспроизводил Игорь нервно диалог с директором, -- они мне сказали, что проблем с оформлением никаких нет, нужна только ваша подпись как директора института, где я непосредственно работаю", -- промычал я, чувствуя, что хрупкое мое достоинство меня предательски покидает. -- "Хаха, -- рассмеялся директор искусственно, -- они хотят всю ответственность свалить на меня. Нет, не выйдет. Да и вообще они в этом не указ. Сейчас у нас на дворе что? -спросил директор, остановившись и издевательски глядя мне в глаза. -Правильно, -- ответил он сам себе, -- перестройка. И каждый институт имеет полную самостоятельность в кадровой политике. Так что я против категорически".       Игорь сделал паузу, посмотрел на сидящих напротив женщин и с иронической улыбкой спросил:       -- Ну, как интересно? Продолжать в том же духе, либо изложить и без того вам уже ясное заключение? Анюта, потупив голову, ничего не ответила, а Инга Сергеевна, словами известной песни Галича с усмешкой сказала: -- Нет уж, "давай подробности".       Игорь с пониманием поклонился и продолжал, изобразив лицо директора в описываемый момент. -- "А вообще, что это тебя потянуло туда? -- спросил меня босс с сарказмом. -- Красивая жизнь? Тебе здесь не нравится. Так знаешь ли ты, что они-то бишь махровые капиталисты -- свое рыночное, капиталистическое сознание никогда не теряют, в отличие от многих наших, которые уже теряют социалистическое". -- "Что это значит?" -- "А то, что теперь, когда наши таланты, получив возможность выезда (пока фактическую, а не юридическую, поскольку закон о выезде еще не принят, да и вряд ли в обозримое время будет принят, к моему удовлетворению) устремились туда -хоть по контракту, хоть навсегда, -- что капиталисты делают? Они покупают наших по дешевке. Одним словом -- рынок: увеличилось предложение, снизилась цена. Торговаться не будешь. И в райком партии жаловаться не пойдешь. Там власть денег. Я там бывал. И знаешь, что меня поразило, что самые красивые, роскошные здания там -- это здания банков. Потому что там власть денег. -Потом директор остановился и вдруг спросил: -- А сколько ты здесь платишь за жилье?" -- Жилье! -- вставила Анюта уныло и иронично. -- "Да, за жилье, -продолжал Игорь цитировать директора, -- копейки. За детский садик -- почти ничего, а за здравоохранение -- вообще ничего. А там за все это придется платить из годовых двадцати тысяч "постдока". Посмотрел бы, как ты разбогатеешь". -- На этих словах директор остановился и, нажав кнопку звонка на своем огромном столе, пригласил секретаршу, давая мне понять, что мое время истекло. И вот я перед вами, -- сказал Игорь, поклонившись низко и тут же бухнувшись на диван, как сраженный.       Инга Сергеевна всегда восхищалась уникальной памятью зятя и потому сейчас, слушая его, она абсолютно была уверена, что каждое сказанное им слово соответствует подлинным, по существу самым драматическим, ключевым событиям их (его и Анюты) жизни, которым он придал сейчас сатирическую окраску. -- Но почему же ты ему не рассказал, в каких условиях мы живем, что нас обманули и до сих пор не дали прописку и никакого жилья, потому мы в замкнутом кругу: мы не можем поменять, купить, снимать какое-то приличное жилье, потому что как только мы выедем отсюда, у нас пропадет даже эта временная прописка, а без прописки нам никто жилье не продаст и не сдаст ни за какие деньги. Почему ты не сказал ему, что ты, кандидат наук, выполняешь работу, которая вообще не соответствует твоей квалификации?! -- со слезами на глазах выкрикнула Анюта. -- Да он мне слова не дал вымолвить. Он говорил, говорил, я только приготовился ему что-то ответить, как он пригласил секретаршу. -- А завтра, -- продолжала Анюта угасшим голосом, -- может быть следующее: нас сократят -- наш институт в условиях самофинансирования оказался на грани банкротства, и грядет огромное сокращение штатов, -- и вышвырнут из общежития. И, не имея прописки, обещанием которой они нас водили за нос почти четыре года, мы не сможем нигде устроиться на работу. Так что фактически нас вышвырнут отсюда. Мечты, мечты наши с тобой мамочка, о доме в Подмосковье...       Инга Сергеевна почувствовала, что накал отрицательных эмоций в комнате нарастает с такой силой, что что-то надо предпринять. Она быстро встала, взяла на руки Катюшку и игривым детским голосом громко сказала: -- Значит, так. Безвыходных ситуаций не бывает. Утро вечера мудренее. А сегодня у нас праздник. Игорь, открывай шампанское -- будем гулять до утра. Сегодня пятница, завтра выходной. Они сели за стол и после выпитого шампанского, все сразу повеселели. Вскоре неожиданно для Инги Сергеевны в комнату ввалились человек восемь молодых мужчин и женщин -- друзей Анюты и Игоря из других блоков общежития. Выставив на стол принесенную еду, гости привычно уселись вокруг него. Катюшка, уставшая, смиренно вняла предложению пойти спать и уснула мгновенно.       Инга Сергеевна любила бывать в этой молодежной компании, которая украшала жизнь дочери в этом убогом месте. Эти молодые люди, кончившие лучшие московские вузы и не желавшие возвращаться в провинциальные города, откуда они приехали учиться в Москву, одержав победы в жесткой конкуренции с привилегированными москвичами, попались, как и Анютка с Игорем, на удочку обещаний о жилье и подмосковной прописке этого бесперспективного, так называемого академического института. Убогая деревня, убогая жизнь и быт, абсолютное отсутствие мест для отдыха и развлечений, покосившиеся избы с доживающими в одиночестве свой век стариками, подавляли и угнетали их до предела.       Близость Москвы ничем не напоминала здесь о себе. К вечеру на улицах появлялись пьяные мужики и бабы, от вида которых возникало ощущение тоски и безысходности. И этим интеллигентным, высокообразованным, прожившим до этого пятьшесть лет наполненной столичной жизнью молодым людям с наступлением темноты ничего не оставалось, как ютиться в своих убогих жилищах. Жилища эти, состоящие из одной комнаты (независимо от числа детей и их возраста), общей кухни, коридора, туалета и подсобного помещения (при отсутствии ванной и даже душевой) они, однако, умудрялись использовать не только для будней, но и для праздников, устраивая вечеринки с песнями под гитару, иногда даже с танцами. Прелестные, все как на подбор (потому и выскочившие замуж еще в вузе), молодые женщины, проявляя выдумку и умение, тратили массу творческих сил и вдохновения на приготовление разнообразных чудес кулинарии, соревнуясь друг с другом и как бы топя в этом потребность в удовольствиях и развлечениях, положенных им по праву их женской сущности. Вот и сейчас все, что они принесли -- салаты, пироги, торты, пирожные, -- поражало не только изысканным вкусом, но и удивительной красотой оформления. Инга Сергеевна была искренне рада и тронута их вниманием. Она смотрела на этих замечательных молодых мужчин и женщин, слушала их умные зрелые рассуждения о ситуации в стране, об их крайней неудовлетворенности своим трудом, бытом, отсутствием возможности для реализации своего творческого и профессионального потенциала, и чувство горечи и обиды за них охватывало ее. Сегодня, глядя на них, она вспомнила недавнюю творческую встречу редакции "Московских новостей" в Доме ученых Академгородка. В этом вечере наряду с представителями редакции принимал участие академик Ю. Рыжов. На вопрос из зала о том, как он относится к проблеме "утечки мозгов" в связи с эмиграцией интеллигенции, и ученых в том числе, он ответил, что если талантливые люди уезжают за рубеж и реализуют свой талант, то польза, которую они принесут себе и обществу, так или иначе приумножит блага людей и славу своего народа. Но самая страшная утечка мозгов, подчеркнул он, эта та, которая происходила у нас внутри страны, когда талант не только не был востребован, но губился на корню морально и физически.       "Да, ничего нет страшнее подавленных, неудовлетворенных, скованных в свободе действий полных энергии и возможностей молодых людей, ориентированных в вузах на творчество, а вынужденных тратить себя на рутину и прозябание", -- думала Инга Сергеевна, глядя на них. В их глазах она улавливала сиротство. В провинции, где они жили до учебы в столице, мало что удовлетворяло их высокие духовные запросы. Но там был родной дом, родители. Приехав сюда, они оказались ненужными ни Москве с ее недоступностью, ни этой деревне, где их общежитие -- островок молодой интеллигенции -- было бельмом на глазу у одиноких стариков, брошенных детьми, которые правдами и неправдами перебрались в Москву, имея хоть и второго сорта, но все же прописку в Московской области. Перестройка, гласность, сулившие, как казалось, с каждым днем все больше перемен к свободе и возможностям действовать, вызывала потребность говорить, анализировать прошлое, настоящее и будущее. Друзьям дочери было интересно слушать мнение Инги Сергеевны, ее оценки как представителя гуманитарной науки и старшего поколения. Она старалась вести себя на равных и в то же время внушать им оптимизм и веру в позитивные изменения. Эти люди были ей интересны как представители того поколения, к которому относилась ее дочь. Общаясь с ними, она что-то дополнительное узнавала о своей дочери, ее поступках и помыслах. Сегодня, правда, их постоянная дискуссия была недолгой, так как свидание Игоря с дирекцией отбило желание у Инги Сергеевны что-то говорить и доказывать. И потому после короткой разминки "на тему дня" она предложила попеть песни под гитару, на которой прекрасно играл Иван Поспелов. Когда гости разошлись, хозяева все втроем быстро вымыли и убрали посуду и поставили рядом с уголком Катюшки раскладушку, где спала обычно Инга Сергеевна. -- А знаете что, -вдруг оживленно сказал Игорь, -- сегодня на раскладушке буду спать я, а вы, Инга Сергеевна, спите вдвоем на диванкровати. Там просторнее. У вас сегодня, вернее вчера, был тяжелый день. Вам нужно хорошо выспаться, хотя и спать уже некогда, ведь стрелка уже перевалила за три часа. Едва они с Анютой устроились на диванкровати валетом, Инга Сергеевна погрузилась в сон. Проснулась она, не то слыша, не то чувствуя приглушенные подушкой рыдания Анюты, сжавшейся в клубок. Первое желание матери было обнять дочь, сказать ей что-то утешительное. Но, боясь разбудить Игоря и Катюшку, она словно замерла в своем страдании. "Боже, Боже, -- подумала она с болью, -- что моя защита, мой успех на фоне страданий дочери, ее убогой жизни, в которой я ничего не могу изменить. Заслуживаю ли я хоть миг удовлетворения и ощущения успеха?". x x x       Память вернула ее к событиям чуть менее двухлетней давности. Это было после новогодних праздников, на которые приехали в Академгородок Анюта с Игорем и Катюшкой -- малюткой, менее года. Было часа два дня. Нарядная елка издавала неповторимый сказочный аромат на всю квартиру. Мужчин дома не было. Катюшка спала, Анюта сидела в гостиной и читала, а Инга Сергеевна закрылась в кабинете мужа, работая над диссертацией. Ощущение покоя и комфорта от присутствия детей (так они с мужем называли семью дочери), от елки, уюта и тепла в доме, любимой работы охватило ее, доставляя подлинное счастье. Когда Анюта постучалась в дверь и вошла, не дождавшись ответа, она обрадовалась и тут же выпалила дочери все о своем настроении. Но дочь отреагировала неадекватно, с серьезным видом села в кресло и почти официально начала говорить что-то жуткое, тревожное и до крайности неожиданное.       -- Мам, я знаю, что ты удивишься, но я должна тебе сказать, что не вижу никакого выхода в решении наших проблем, кроме как уехать. -- Куда?! -интуитивно почувствовав, но не желая понять, спросила мать. -- Куда, куда, -- туда! -- произнесла дочь, растягивая звуки. -- Ты что?! Эмигрировать надумала, сейчас, когда я накануне защиты, когда у нас в связи с перестройкой открылись новые возможности?       -- Ну, мамочка, посуди сама: у нас нет никаких перспектив. В институте нам не дадут квартиру, так как весь этот дом, который закончат строить еще неизвестно когда, уже распределили, тем, кто приехал раньше нас. Новое строительство заморожено, так как у института нет никаких денег. Купить мы не можем, так как нам прописку не дали, а сейчас не дадут и подавно. Разговоры о приватизации жилья, о продаже его -- пока только разговоры. Но если дело даже дойдет до этого, то кто нам его продаст. Уже ходят слухи, что продавать будут прежде всего тем, у кого московская прописка не менее пяти лет. К тому же в Москве множество беженцев из республик Из-за стихийных бедствий, аварий и межнациональных конфликтов. Научных перспектив в этом институте никаких нет, а в другом месте нас не возьмут, опять же Из-за этой проклятой прописки. Да, Москва! Москва! -- продолжала дочь с грустью, -- я люблю бесконечно этот город. Мы много с тобой мечтали о доме, о столичном образовании для Катюшки, о театрах, концертах. Но ты сама видишь -- ничего у нас не получилось. Я терпела этот кошмар целый год, потому что верила: вотвот нам дадут жилье, или хотя бы прописку. В Сибирь я не могу вернуться. Вопервых, мне надоело без конца мерзнуть. Хватит, что ты отдала Сибири самые лучшие годы своей жизни. Вовторых, где мы будем жить? Здесь? Впятером?! У нас уже семья из трех человек, своя собственная жизнь. Где мы будем здесь ютиться? Да и что нас ждет в Академгородке сейчас, где тоже для молодых нет перспектив. Это уже не то место, где вы начинали, и ты это знаешь. Я сама не знаю, что нас ждет там. Но, что делать, если мы в этой стране никому не нужны. Я боюсь за своего ребенка. Я была в Ленинграде, там все в страхе Из-за общества "Память". Мне страшно! Понимаешь страшно? Дочь говорила и говорила, захлебываясь слезами. Накопившаяся неудовлетворенность лавиной выплескивалась во все новых и новых фактах, иногда натянутых, выдернутых, но в сумме своей ужасных, жестоких, известных и в то же время неожиданных в своей совокупности для Инги Сергеевны. Она сидела, склонившись над своей диссертацией, не глядя на нее и внимательно слушая дочь. Вывод, который следовал за всем тем, что говорила дочь, был настолько чужд ей, что значимость доводов как бы нивелировалась сама собой. -- Жизнь человеческая -- вещь сложная, -- перебила Инга Сергеевна дочь. -- Она слагается из удач и неудач, из взлетов и падений, из будней и праздников, -- говорила мать как можно спокойнее. -- Сейчас у вас такая полоса. Мы тоже начинали очень трудно, без всякой помощи. -- Я все это знаю и горжусь вами бесконечно, -перебила дочь, -- но у вас при всех трудностях был главный стимул -перспектива. У нас ее нет и не предвидится в обозримое время. -- Но перспективу задает себе человек сам. В каждом обществе есть преуспевающие и неудачники, есть благополучные и прозябающие...       -- Да, но общество должно иметь какой-то стержень, какую-то стабильность исходной ситуации, в которой человек уже определяет свой путь. Ну если, например, нет сейчас нормального, честного пути решить жилищную проблему, чтоб я обрела свой угол, свое гнездо, то как бы я ни трудилась, что бы я ни делала, мне это ничего не даст для удовлетворения жизнью. Если мой муж, талантливый молодой кандидат наук, должен выполнять дурацкую неквалифицированную работу за минимальную зарплату и не может сменить работу, потому что у него нет прописки, а прописку ему не дают именно для того, чтоб он все терпел и никуда не увольнялся, -- круг замкнулся. Я хочу иметь свой дом и обставить его так, как велят мне мои возможности и мой вкус, а не тем, что мне выделит местком в ответ на мои мольбы и унижения. Я хочу увидеть мир, ведь до сих пор мне даже в Болгарию не удалось поехать простым туристом... -- Так ты, что думаешь, что тебе это все будет там с неба падать? -- прервала дочь Инга Сергеевна.       -- Я думаю, что все, кто едут, не ждут там манны небесной, они готовятся и к трудностям. Но они стремятся к свободе, которая дает человеку возможность показать прежде всего самому себе, кто он есть на самом деле, испытать себя. -- Дочь опять прервала себя, передохнула и, с трудом справившись с нервным комом в горле, продолжала: -- Знаешь, мамочка, мы никогда не говорили с тобой об этом. Эта тема была запретной с молчаливого согласия всех. Но давай хоть раз обо всем начистоту. Ведь мой так называемый выбор института, факультета, профессии программиста разве не был фикцией. Разве мы не "выбирали" только из того, что было мне доступно, Мы делали вид, что я выбираю институт. И твои успехи... -- Послушай, дочь, -- вспыхнула Инга Сергеевна, -- я не стану на твоем пути. Если ты так решила, выбирай свой путь. Но мой, пожалуйста, не трогай. Да он был нелегок, но именно этим он мне дорог и дорог замечательными людьми, которые вопреки всем известным порокам нашего общества оставались настоящими людьми, честными. Были, конечно, как у всех и везде, подонки на пути. Но не они решали. Наоборот, они даже помогали, ибо в противовес им активизировались порядочные, честные люди, благодаря которым во все времена мир держится. И все лучшее, что я сделала, в душе своей я посвящаю им. Были среди них и представители партийных и советских органов. Не их вина, что они жили в этой порочной системе и вынуждены теперь нести на себе крест всех разоблачений ее. Живи они в другой ситуации, их порядочность, доброта раскрылись бы наверняка более полно на благо людей и всей страны. Но, может, памятника, почтения они достойны именно потому, что в той порочной системе жили не ее законами, а общечеловеческими нравственными ценностями. Да, они жили в этой системе, работали в ней, не выступали против нее открыто. Они не были открытыми революционерами. Но и они вершили свою революцию в обществе тем, что противостояли Системе, играя в свою игру: они правдами и неправдами давали дорогу честным, прогрессивным людям, чем подтачивали фундамент этой самой системы. А что касается национальных проблем... -- У тебя их не было, -иронично вставила дочь. -- Ведь ты себя называешь "Сергеевна", вместо "Самуиловна", как по паспорту. -- Не издевайся, это тебе не делает чести, -опять разволновавшись, сказала Инга Сергеевна. -- Прошу тебя понять, что как бы я себя ни называла, никто, с кем мне пришлось соприкасаться на моем творческом пути, не заблуждался насчет моей национальности, и я никогда не стремилась кого-то вводить в заблуждение на этот счет... -- Но не мне тебе говорить, -- перебила дочь, -- что такие, как ты, вопервых, должны были в десять раз больше работать, чтоб чего-то добиться. Вовторых, такие, как ты, "проскакивали", потому что это тоже нужно было идеологической машине. Как же без вас они могли разводить демагогию о демократии, интернационализме?! Им нужны были примеры для внешнего мира о преуспевающих евреях, беспартийных. Так что те, о которых ты здесь говоришь, поддержали тебя и тебе подобных не потому, что они такие хорошие, а потому только, что внешний мир не переставал трубить о нарушениях прав человека. -- Нет, дочь, ты слишком наивна. Ты слишком обольщаешься по поводу воздействия внешнего мира на нашу власть. А вообще я устала, -- сказала Инга Сергеевна сникшим голосом, -тебе не нужно трудиться, чтоб меня в чем-то убеждать или переубеждать. Я бы ничего не изменила в своей жизни и прошла бы весь свой путь снова. Мне ни за что не стыдно. Мне только горько, что я не смогла пока помочь тебе обустроить жизнь достойно. Но я еще не потеряла надежду на то, что вотвот отменят эту проклятую прописку и мы купим дом или квартиру. Главное, чтоб вы выбрались из этого общежития. А там уже все будет легче. Но если ты решила поиному, делай, как ты считаешь нужным. Я не имею права тебе указывать и диктовать что-то. Но ты должна четко понимать, что я лично и, думаю, отец твой тоже никогда никуда не уедем. То, чего мы достигли, нам досталось нелегкой ценой, и мы дорожим этим. x x x       Сейчас, прижавшись к подушке, Инга Сергеевна попыталась вспомнить все детали последующих событий. Анюта после этого тяжелого разговора не сняла с повестки дня вопрос об отъезде, но и никаких шагов, на которые шли все, кто настроился на эмиграцию, не предпринимала, ожидая чегото, что сама смутно представляла. Но вскоре, словно наградой за страдания, случай представил решение проблемы самым наилучшим образом. Спустя несколько месяцев Игорь, встретившись на конференции в Москве с одним из крупных ученых, профессором Флемингом, дал ему понять, что не прочь был бы поехать поработать в Штаты. Американский профессор, зная молодого ученого по его аспирантским публикациям, позитивно отреагировал на предложение Игоря и, получив крупный грант, выслал Игорю трехгодичный контракт для работы в США. Инга Сергеевна расценила этот вариант как подарок судьбы, так как отъезд дочери в связи с работой ее мужа давал свободу выбора и там и здесь, и уж, во всяком случае, не означал эмиграцию и сжигание мостов. Проконсультировавшись у юриста, они узнали, что после принятия закона о выезде, который стоит на повестке дня Верховного Совета, они смогут без всяких разрешений начальства поехать по контракту куда угодно. А пока нужна виза руководства того учреждения, где Игорь работает. Предчувствуя проблемы, которые могут возникнуть, они решили ждать принятия закона. Ни одной трасляции заседения Верховного Совета они не пропускали и внимали каждому слову депутатов, связывая теперь с их деятельностью свою судьбу. Уже наступало лето, Верховный Совет разъезжался на каникулы, а очередь до закона так и не дошла, и стало ясно, что еще не скоро дойдет.       Профессор Флеминг между тем недоумевал по поводу задержки приезда Игоря и в одном из писем дал понять, что полученный им грант для работы, на которую приглашен Игорь, должен быть задействован, и, если молодой ученый изменил свои планы, ему необходимо сообщить об этом немедленно. Это вызвало волнение в семье, и было принято решение не дожидаться неясных сроков принятия закона, а действовать в рамках существующих весьма расплывчатых и ничего не гарантирующих правил. Дождавшись конца лета, когда работники соответствующих служб вернулись из отпусков, Игорь пошел в президиум Академии наук, где ему сказали, что никаких проблем с поездкой у него не будет, нужна только подпись директора института, где он работает.       x x x       Прервав воспоминания, Инга Сергеевна вернулась к событиям вчерашнего дня, и ощущение безысходности болью отозвалось в сердце. Уже было совсем светло, но Игорь и Катюшка посапыванием свидетельствовали, что крепко спят. Инге Сергеевне показалось, что и дочь погружена в сон. -- Мам, а какие у тебя планы на оставшиеся дни в Москве? -- вдруг тихо спросила Анюта, очевидно, уловив, что мать не спит. -- Сегодня я уеду от вас часов в семьвосемь вечера, чтоб не очень поздно быть в гостинице, ибо завтра в семь утра поеду в Шереметьево встречать папу. Папа в девять утра прилетает и через несколько часов улетает в Новосибирск. Я же еще останусь до конца недели в Москве, так как мне нужно подготовить все документы по защите для их отпраки в ВАК.*       * ВАК -- Высшая аттестационная комиссия, утверждавшая решение ученого совета о присуждении ученой степени.       -- А давайте все поедем в Москву, -- сказал Игорь, встав с раскладушки, где он спал в спортивном костюме. -- Я уже готов, как видите. -- В Москву, в Москву, в Магдонилсь, -- захлопала в ладоши проснувшаяся Катюшка. -- А что -- сейчас девять, к двенадцати мы уже будем у тебя в гостинице, переоденемся и пойдем гулять по столице. Погода, судя по всему, ожидается отличная, -поддержала обрадованно Анюта. Все быстро выпили чай с остатками вчерашних тортов и отправились на электричку. Когда они вышли из станции метро, Октябрьская площадь была вся залита солнцем. Два столбика всегда трудно доступной гостиницы Академии наук встречали их играющими от солнечных лучей улыбками окон. На сей раз по случаю защиты коллегам удалось забронировать Инге Сергеевне отдельный одноместный номер, куда они отправилась, чтоб привести себя в порядок после электрички. Спустя час они уже гуляли по Красной площади. Собор Василия Блаженного -- это чудо архитектуры, человеческой фантазии, гимн вечному стремлению человека к творчеству и красоте -- в лучах солнца смотрелся одновременно и как что-то грандиозное, великое и как маленькое игрушечное сооружение, которое можно поставить на ладонь. Не переставая восхищаться собором, Красной площадью, где они бывали всегда по приезде в Москву, они обошли их несколько раз и затем направились к улице Горького. Они гуляли по главной улице столицы среди оживленной толпы, и вдруг Анютка, взяв мать под руку, прошептала: "Зачем нам, поручик, чужая земля..." -- и горько заплакала. Мать прижала к себе руку дочери и бодро произнесла:       -- А знаете что -- пошлика в ресторан. Мы ведь слабо позавтракали, а время уже обеденное. -- В Магдонильс, -- закричала радостно Катюшка. -- Нет, солнышко, сегодня мы в Магдоналс не пойдем, так как там очень большая очередь, а времени у нас немного. Мы пойдем в другой, очень красивый ресторан. Они заглядывали в каждый из попадавшихся на пути ресторанов, но ни в один из них попасть не удалось. В перестройку с ресторанами стало происходить что-то невероятное. Цены на все росли с каждым днем, а попасть становилось все трудней по непостижимым причинам, которые обычно формулировались в словах "мест свободных нет", несмотря на проглядывающие через окна и двери пустующие столы. Катюшка проявляла все признаки усталости Из-за длительной ходьбы, и Инга Сергеевна предложила: -- Я знаю место, где можно хорошо отдохнуть и вкусно пообедать: это Выставочный зал на Крымском Валу. -- Прекрасно, -- подхватила Анюта, -- а потом еще по парку Горького погуляем. Минут через двадцать они уже сидели за столиком уютного кафе и ели много вкусных вещей, в том числе деликатесов. Пообедав, они, довольные и повеселевшие, отправилась в выставочные залы. Катюшка бегала, задыхаясь от восторга со словами: "Как красиво!" по новому, но уже изрядно потертому во многих местах Из-за плохого качества паркету. На первом этаже их внимание привлекла зашторенная дверь, у которой отдельно продавались билеты. Наведя справки, Игорь узнал, что это отдельная выставка под названием "Улица", и они приняли решение посмотреть ее. Перешагнув за шторку, они очутились в большой комнате, полностью имитирующей вид и атмосферу среднестатистической улицы любого советского города. Убогие витрины магазинов с обшарпанными дверями, отбитыми ступеньками и грудой уродливых, грязных ящиков чуть поодаль, предельно точно отражали вид снаружи типичного продовольственного магазина. Усталых женщин с тяжелыми авоськами убогого набора продуктов изображали картонные манекены, выполненные с удивительной достоверностью. Поломанные, старые, грязные, с облезшей краской скамейки и фонари. В единственной побитой керамической урне -- пожелтевшая страница "Правды" со статьей о превращении столицы в образцовый коммунистический город. Все это сопровождалось бравурными песнями пятидесятых годов в исполнении Бунчикова и Нечаева. Выставк а эта, удивительно простая в изобразительных средствах и в то же время социологически точная и злободневная, явила еще одну ступень самопознания обществом самого себя, возникшего в результате перестройки. Однако в гостиницу они вернулись подавленные, с ощущением удручающей безысходности.       Уже вечерело, и детям нужно было собираться домой на электричку. -Знаете что я придумала?! -- обрадованно сказала Инга Сергеевна, -- я попрошу администратора, чтоб нам дали побольше номер на одну ночь или еще один одноместный для вас. Обычно в субботу заезд в гостиницах небольшой, я объясню, что у меня была защита в Москве, что приехали дети поздравить, -не откажут. Как это будет замечательно. Мы утром все поедем встречать папу и проведем еще завтра полдня вместе.       Сказав это, Инга Сергеевна вышла из номера. Минут через двадцать, подавленная, она вернулась, пряча от детей глаза и не зная, что сказать им. -- Я хочу пить, -- вдруг, как нельзя кстати, сказала Катюшка. -- Пошли все в буфет. Попьем чай с миндальными пирожными на дорогу, -- сказал Игорь, обрадовавшись, что есть чем заполнить неловкую паузу. После буфета дети быстро собрались, и Инга Сергеевна пошла проводить их до станции метро. -Доченька, -- сказала Инга Сергеевна, нежно обнимая Анюту, когда она уже устремилась к подошедшему вагону, -- я хочу тебе повторить то, что говорила утром: все будет хорошо. Завтра прилетает папа, мы вам сразу позвоним и вместе все решим. Ты только не терзай себя и не думай, что на вашем директоре свет клином сошелся. Все же сейчас другие времена. Дочь, ничего не ответив, посмотрела ей в глаза глубоко и продолжительно.       Глава 3. Об индульгенции в презумпции       Вернувшись в номер гостиницы, Инга Сергеевна опус тошенно свалилась на кровать. Взгляд дочери, как ей теперь казалось, жестоко укорял ее даже в том, что ей отказали в гостинице на одну ночь, и буквально испепелял душу. Она просидела какое-то время в оцепенении, затем, вспомнив, что завтра в семь утра вставать, быстро взяла полотенце и пошла в ванную. Каждый, кто жил в гостинице Академии наук в Москве, знает, что многие одноместные номера, особенно в первом корпусе, сблокированы с двухместными. И по чьейто "мудрости" в этих объдиненных общей ванной, туалетом и крохотной прихожей комнатах поселяют часто лиц разного пола. Останавливаясь на протяжении двадцати лет в этой гостинице, Инга Сергеевна не могла вспомнить случая, чтобы ее соседями по блоку были женщины. Это создавало всегда массу понятных неудобств и неловкостей при пользовании ванной и туалетом. Вот и сейчас, слыша за стеной мужские голоса, она быстро проскочила в ванную, чтоб никого не встретить. Однако, обнаружив, что забыла взять зубную щетку, она вышла из ванной и тут же столкнулась лицом к лицу с коллегой -- социологом Сергеем Кирилловым, которого не видела несколько лет. -- Инга, ты ли? -- воскликнул в радостном удивлении Сергей. -- Как видишь, -- сказала, устало улыбнувшись, Инга Сергеевна.       -- А ты что ли здесь, за стенкой живешь? -- Да, именно здесь живу. -- А когда ты приехала? -- Да уж несколько дней тому назад. -- А я только сегодня утром. У нас конференция в понедельник в МГУ. А ты не на нее ли прилетела? -- Нет по другим делам... -- А ты что, кудато собралась? -- Нет, наоборот, только пришла. -- Прекрасно. У нас тут сегодня небольшой междусобойчик. Я всех наших социологов знакомых обзвонил. Коекто придет. Как здорово! Зайдем, они вотвот приедут. Я живу вместе с коллегой, он побежал в буфет за закусками. Остальное... как у Жванецкого: "У нас с собой было...". В другой раз Инга Сергеевна была бы безмерно счастлива этой неожиданной встречей с друзьямиколлегами, ибо обожала социологические посиделки. Но сейчас этот праздник показался столь неуместным, что она слушала радостную болтовню Сергея с мечтой поскорее скрыться в своей комнате. -- Знаешь, Сереженька, у меня был тяжелый день, я устала, а утром рано вставать. Так что извини, пожалуйста, хочется, конечно, всех видеть, но... -- Никаких "но", -- весело опроверг Сергей, не желая вникнуть в то, что она говорит. -- В кои-то веки судьба свела. Да и когда это было, чтоб мы думали об усталости, о сне. Ты что, Инга, я тебя не узнаю. Тут послышались шаги за дверью, и шумная толпа веселых мужчин -- человек семь -- ввалилась в крохотное пространство между двумя комнатами. Среди вошедших Инга Сергеевна сразу же заметила возвышавшегося над всеми Вадима Купцова. Видно было сразу, что переезд в Москву пошел ему на пользу. Его красивое, по природе мужественное, но простоватое лицо теперь приобрело какое-то новое выражение раскрепощенности, достоинства и уверенности. Седина придавала значительность и шарм. Он тут же через головы протянул ей руку со словами: -- Инга! Куда ты пропала, я тебе и открытки поздравительные и приглашения на конференции, а от тебя ни ответа ни привета. Не дожидаясь ответа, Вадим, влекомый толпой, проник в небольшую двухместную обитель Кириллова, таща за собой, крепко сжав ее руку, Ингу Сергеевну. Мужчины весело выкладывали на стол принесенные напитки, фрукты, закуски и непрерывно хохотали по любому поводу. Со всеми, кроме двоих из них, Инга Сергеевна была хорошо знакома с давних времен начала активного развития социологических исследований, в которых они все принимали участие. С тех пор как они в разное время и по разным причинам разъехались по городам страны, их творческие дорожки, периодически пересекаясь на разных конференциях и семинарах, дарили им встречи, которые всегда были радостным праздником. Сейчас она сидела одна женщина среди этих мужчин и восторгалась тем, что, несмотря на то что все они уже достигли статуса профессоров, зав. секторами, зав. кафедрами в вузах, ничто не выдавало этого. Здесь, собравшись в этой тесной гостиничной комнате в джинсах, спортивных куртках, свитерах, они были такими же веселыми и озорными, как на заре своей социологической юности. После первого тоста, выпитого за встречу, Валера Кузнецов сказал: -- Ребята, с нами единственная женщина. Я предлагаю всем стоя выпить. Все дружно подняли стаканы с водкой и, выпив, принялись энергично закусывать. -- Я слышал, что ты собираешься защищаться, буквально на днях... -- сказал Вадим, обратившись к Инге Сергеевне. -- Да, уже... -ответила она, смущенно улыбнувшись.       -- Как?.. Когда?.. -- спросил Виктор Малинин громко. -- Вчера...       -- Вчерааа?! И ты молчишь?! Ну даешь! Ребята! Сегодня пьем только за Ингу -- самую умную, самую очаровательную, самую прекрасную из женщин, -сказал он, встав Из-за стола и подлив всем водку. Легкое воздействие алкоголя и тепло, которое излучали по отношению к ней эти старые друзья, наполнили всю ее какой-то волшебной легкостью. -- Ребята, -- сказала она тихо и сентиментально, -- ребята, не нужно пить за меня и говорить обо мне. Мне и так очень хорошо просто сидеть с вами. Давайте лучше говорить о нашей социологии, которая нас всех сформировала, научила коечто понимать в жизни, ценить человека и которая нас подружила. Ведь это Вадим мне открыл социологию. Я этого никогда не забываю, Вадим! Я предлагаю выпить за Вадима, моего крестного социологического отца!       После дружного тоста все затихли. -- А помните, какие мероприятия мы устраивали? -- нарушил молчание Сергей. -- Первая конференция молодых социологов. Помните, как мы бились над определением понятия "молодой"? Бились, бились и записали в информационном письме о конференции: "Молодой ученый это тот, кому до тридцати трех, а также всякий, кто таковым себя считает". -- А пародийная защита в Доме ученых диссертации на соискание ученой степени кандидата юморологических наук... -- сказал Юра Алексеев. -Кто помнит? -- А расскажите об этой пародийной защите, -- оживленно сказал незнакомый Инге мужчина, представившийся ей как Андрей и, по ее догадкам, московский коллега Вадима. -- Да, да. Я помню эту защиту, -- сказал весело Виктор. -- Ну хохма была. Ее записал кто-то на магнитофонную пленку, которая ходила по рукам, как теперь концерты Жванецкого. А ведь это было действительно что-то потрясающее по уровню остроумия и интеллектуальных находок. Соискательницей была Инна Рывкина. Ее научным руководителем -профессор математики Воронов; первым оппонентом -- ученик Лаврентьева легендарный лауреат Ленинской премии Дерибас, а вторым оппонентом была женщина, кажется, доктор биологических наук, забыл ее имя, какое-то необычное. Был придуман сценарий. "Диссертация" на соискание ученой степени кандидата юморологических наук называлась кажется так: "Женищина как объект и субьект социальных отношений". Соискательнице была придумана такая биография, из которой следовало, что она мать пятерых детей, прошла сложный путь, началом которого была работа массажистки в футбольной команде; в ее прошлом было все кроме... науки. Зато ее диссертация квалифицировалась как последнее достижение науки. Импровизированным ученым секретарем импровизированного ученого совета был профессор Борисов. Он читал всю эту биографию и называл организации, откуда пришли отзывы: от прачечных и булочных -- до самых квазинаучных учреждений. Когда Рывкина читала свой доклад, сопровождая его показом цифр в развешанных на стене таблицах, все буквально умирали от хохота. -- Да, Инна Рывкина -- это явление в нашей социологии, -- вставил Юра, перебив Виктора. -- Она умела построить одно предложение из любого количества слов. Один из продуктов ее такого творчества даже был опубликован в трудах той самой первой конференции молодых социологов. Эта ее работа состояла из одного предложения величиной в страницу. И представьте, не наши гениальные статьи, а этот опус принес сборнику огромную популярность. Кажется, там были такие перлы: "в связи с отсутствием присутствия, а также присутствием отсутствия, отсутствие отсутствия и присутствие присутствия...       -- Так вот, вернемся к знаменитой "защите", перебив Юру, продолжал Виктор. -- Смысл выступления первого оппонента состоял в том, что, употребив все принятые в отзывах оппонентов штампы, не оставив мокрого места от самой диссертации, он так же штампованно заключил: "учитывая тот факт, что соискательница -- великолепная женщина, она бесспорно заслуживает присуждения ей ученой степени". Второй оппонент -- биолог, излагала свой отзыв так, что у нее "по ошибке" слова "социологические" и "социалистические" заменялись словом "биологические". Это звучало, примерно так: "С первых дней возникновения нашего биологического государства" или "в условиях биологических производственных отношений", биологические анкеты", "биологические опросы" и другие перлы. После каждой такой "ошибки" она подобострастно извинялась и потом продолжала в том же духе.       -- Друзья, а кто помнит, что дальше было? -- перебил Сергей. -- А дальше было следующее. В общем, этот сценарий, конечно, был заранее подготовлен, хотя и импровизации было немало, но все же она была как бы в рамках сценария. Но тут вдруг произошло нечто неожиданное для всех. Когда "защита" уже подходила к концу, длясь часа четыре, один мужчина из зала поднял руку и попросил слово. Никто не был к этому готов, но аура остроумия и веселости настолько охватила зал, что ему без колебаний предоставили слово. Этот простоватого вида, коренастый, лет тридцати пяти мужичок, с каким-то беретом на макушке, развалистой походкой вышел к трибуне и представился одним из членов той футбольной команды, где соискательница "работала", согласно ее "биографии", массажисткой. Он такое нес про ее достоинства, что зал умирал... -- Да, ребята, -- вставил Володя мечтательно, -- тогда в Городке во всем царил молодой задор и приподнятость.       -- А любимые анекдоты тех лет, кто помнит? -- спросил Сергей, смеясь и подливая всем водку. -- Я помню вот этот, о конкурсе между пионерами и академиками. Значит, так: был конкурс, в котором победу одержали пионеры. Академики, конечно, возмутились и обратились в жюри. "Ладно, -- сказал председатель жюри. -- Сейчас разберемся. Так, вопрос первый: какое слово из трех букв пишут на заборах? Пионеры написали: "мир", а вы, академики, что написали?.. Вопрос второй: какой женский орган самый популярный? Пионеры написали: Международный женский комитет по защите мира. А вы, академики, что написали? Вопрос третий: в каком месте у женщины самые кудрявые волосы? Пионеры ответили: в Африке, а вы, академики, что написали?" Ну что вспомнили? -- спросил Сергей, сделав глоток из стакана. -- А кто помнит любимый анекдот Деда, то бишь Михаила Алексеевича Лаврентьева? -- спросил, смеясь, Валера и, не дожидаясь ответа, сам продолжил: -- Между прочим, анекдот нас, гуманитариев, непосредственно касается. Значит, так. Рынок, продаются мозги ученых. Подходит покупатель к ряду, где продаются мозги физиков. "Сколько стоит килограмм?" -- спрашивает. Торговец отвечает: "Десять рублей". Идет покупатель дальше, где продают мозги гуманитариев. "Сколько стоит килограмм?" Торговец отвечает: "Тысяча рублей". -- "Ого! -говорит покупатель, -- почему такая разница?! Физиков мозги только десять рублей, а гуманитариев -- тысяча?" -- "Так знаете, -- говорит торговец, -сколько гуманитариев нужно забить, чтоб получить килограмм мозгов". Вот так, ребята... -- Да, дед Лаврентьев гуманитариев не жаловал, -- сказал громко Виктор. -- Потому в Новосибирском университете нет ни философского, ни юридического факультетов.       -- Ну так зачем, спрашивается, нужно было чтить гуманитариев? -вставил Вадим. -- Помните знаменитую дискуссию в "Комсомолке" о физиках и лириках? "Нужна ли нам ветка сирени в космосе?". А Борис Слуцкий прямо заявил:       что-то физика в почете, что-то лирика в загоне. Дело не в сухом расчете, Дело в мировом законе. -- Да, Вадим, молодец, что вспомнил, -сказал Сергей.       -- Вот и имеем сегодня то, что нашу перестройку кто-то уже красиво обозвал "дебилдингом", потому что как раз мозгов гуманитарных у нас нет. -Так, я протестую, -- сказал Вадим, встав и постукивая вилкой по бутылке. -Сегодня мы собрались, у нас праздник, с нами прелестная дама и потому говорим только о веселом. -- Он подлил всем немного в стаканы и сказал: -Пьем за любовь и дружбу.       Все, чокнувшись, выпили, и Юра, стоя со стаканом в руке, сказал: -Ребята, а кто помнит "Бал неучей" в Доме ученых?.. -- Да, да я помню -- это было, кажется, в ночь встречи шестьдесят восьмого года, -- перебил Юру Валера. -- Это было потрясающе. Только теперь начинаешь понимать, чем был Городок тогда для нас, когда души наших родителей еще были скованы цепями тоталитаризма и всеми связанными с этим правилами отношений. Мы -- немногие счастливцы -- попали в город Мечты, в город демократии, интернационализма и беспрецедентных условий для творчества. Инга Сергеевна видела, что собравшиеся однокашники получали истинное наслаждение от этих воспоминаний своей молодости. Присутствие новых, не связанных с их прошлой жизнью в Городке коллег, стимулировало эти рассказы, сюжеты которых они не просто пересказывали, но как бы анализировали этим самым свою юность, давали ей оценку и переоценку. -- А помните кафе "Под интегралом", -- оживившись, заговорил снова Юра. -- Первый этаж -- числитель, второй -- знаменатель. Кумир -- Толя Бурштейн -- президент клуба. Кто только туда не приезжал. Одна из запомнившихся встреч, о которой долго говорили, была с Аджубеем, тогдашим редактором "Известий". А выборы "Мисс интеграл"?! Но кульминацией деятельности "Интеграла", конечно, был фестиваль бардов. -- Да, -- сказала Инга Сегеевна, -- мне посчастливилось присутствовать там и слышать Галича...       -- С фестивалем было тоже связано много смешных историй, -- вставил снова Юра. -- Например, в его организации активное участие принимала Люда Борисова. Ее муж и однофамилец, тот самый, который был ученым секретарем на юмористической защите, Юрий Федорович Борисов, обладал удивительным способом выражения юмора. Его юмор был каким-то затаенным, и всегда трудно было распознать, где он шутит, а где говорит серьезно, потому, как он все говорил и делал с одной и той же неизменной улыбкой на лице. Однажды он сопоставил данные статистики, опубликованные в одной из централь ных газет, о производстве говядины и поголовье крупного рогатого скота. И получилось, что одна корова весит пять килограммов... Так вот, фестиваль его вначале абсолютно не интересовал. Но когда начался ажиотаж и все только о фестивале говорили, профессору тоже захотелось туда попасть, а билеты уже достать было невозможно. Тогда он подошел ко входу Дома ученых в надежде на лишний билет. И в этот момент как раз проходили в зал барды. Юрий Федорович тихо стоял в стороне и смотрел, как они запросто представляются: я Кукин, я Дольский и т. д. Борисов, не долго думая, направился вслед за ними и сказал контролерше своим тихим отрешенным голосом: "Я Новелла Матвеева"... К удивлению самого профессора, его пропустили. -- Да, Городод, Городок. Вся трагедия в том, что он упустил тот момент, когда мог выбрать ту единственную дорогу, которая бы обеспечила ему достойное развитие, -- сказала Инга с грустью.       -- А народ -- он мудр, сразу же стал улавливать динамику изменения Городка, которую выразил в анекдотах и поговорках, -- вставил Сергей. -Например: "Городок был сначала научным центром, потом стал вычислительным центром, а сейчас стал торговым центром". Когда первой задачей в Академгородке стало что-то достать поесть, народ также быстро отреагировал анекдотом: "Встречаются двое ученых на улице, один из них с большим толстым портфелем. Другой его спрашивает: "Это что, докторская?" (имелась в виду диссертация). -- "Семипалатинская", -- отвечает другой". В то время у нас только эти два вида колбасы и были в продаже, да и то лишь периодически.       -- Городок представляет собой очень интересный объект для социальных психологов и социологов, -- сказала Инга Сергеевна. -- Он являет такие чудеса деформации социальнопсихологического климата, что диву даешься. Вам, ребята, уехавшим более десяти лет назад, уже и представить себе это трудно. Вот хотя бы эта антиалкогольная кампания. Ребята, вы не представляете, что было. В Академгородке буквально свирепствовал ДОТ -- Добровольное общество трезвости. А иностранцы, посещавшие в те дни Академгородок, спрашивали: "Здесь, что больше, чем везде пьют, раз эта борьба так необходима именно здесь?" Короче говоря, когда правительство приняло небезызвестные указы по борьбе с алкоголизмом, дотовцам не за что стало бороться и они остались не у дел. Кто-то тогда пошутил: "Теперь надо ждать, пока они сопьются"... -- И что? Спились? -- спросили одновременно Юра, Вадим и Володя? -- Этого можно было ожидать, -- продолжала Инга Сергеевна, -- так как большинство из них в прошлом неплохо выпивали. Но они нашли себе дело поинтереснее, более надежное. Они создали общество "Память". Знаете, ребята, -- продолжала Инга с грустью, -- я была на самом первом заседании и на последующих "мероприятиях" этого, так сказать, общества просто с познательной точки зрения, и мне было жутко и страшно. Я смотрела на них -- идеологов этого общества -- и думала: "До какой же деградации они дошли". Я пытаюсь понять, что здесь причина, а что следствие: Городок их сделал такими, либо они сделали Городок тем, чем он стал. -- Инга, расскажи о Грекове, как с ним такая деформация произошла? Он ведь был такой весь нашенский. Мы с ним не одну бутылку выпили, -- сказал Вадим. -- Ведь он такой проповедник идей интернационализма, весь из себя рубахапарень, живой, добродушный. На его сорокапя тилетие мы сочинили частушку: Философии марксизма обучил весь Городок, И при этом сохранился, как двадцатилетний йог. -- А сейчас он во всех ищет классовых врагов и несет ерунду про угрозу сионистов, про жидомасонский заговор, -- сказала Инга Сергеевна. -- А что он изрекал про Чернобыль... Я его встретила в Доме ученых спустя какое-то время после чернобыльской катастрофы, и он мне доказывая, что это -- результат заговора жидомасонов, всерьез говорил: "Если ты возьмешь газету "Говорит и показывает Москва" за двадцать шестое апреля, то увидишь, что в день аварии она вышла с красным числом. А если ты такую-то страницу посмотришь вверх ногами на свет, ты увидишь очертания взорванного реактора -- это масоны подали знак для диверсии". Но более всего в деятельности "памятников" меня поразило приглашение в Дом ученых небезызвестного Владимира Бегуна. До того я даже никогда не слышала этого имени. Страшно было слышать в Доме ученых Академгородка, еще недавно символе демократии и интернационализма, речи "о засилье евреев в ССССР и их тайных и явных всеобщих связях друг с другом и враждебными СССР центрами" и многое другое, заимствованное из гитлеровской "Майн кампф". Но еще страшнее было видеть в этом Доме ученых... реакцию зала, бурные аплодисменты, которыми сопровождалось выступление Бегуна. Потом Городок полнился слухами, что кассеты с этой речью ходили по рукам среди студентов университета... -- Инга Сергеевна остановилась с печальным выражением лица. -- А Петя Никольский... -- сказала она. -- Я с ним и в компании его истинных поклонников заседала на "ночных дирекциях" известной тогда на всю страну фирмы "Факел". Если бы вы видели эти лица: сколько огня, сколько смелых, дерзких мыслей, дел и решений. Петя был душой этой фирмы, истинным интернационалистом, борцом за самостоятельность молодежи и ее права. А сейчас он устраивает такие националистические, антисемитские "мероприятия", что кажется и не было вовсе ТОГО Никольского, не было знаменитой фирмы "Факел" -- символа демократизма, интернационализма Академгородка тех шестидесятых годов. -- Да, кстати, -- сказал, перебив Ингу, Юра, -- с помощью этой фирмы нам удалось тогда послать социологов, среди которых была половина молодых ученых -- небывалый случай для СССР -- в Польшу для изучения опыта польских коллег. Заславская и Аганбегян очень поддерживали эту идею, а денег на поездку такой группы не было. Тогда Люда Борисова пошла к Аганбегяну и сказала: "Остап Бендер знал четыреста способов честного приобретения денег. Я знаю один. Есть такая фирма "Факел", которая организована для того, чтоб дать возможность молодым ученым выполнять работы, которые не вписываются в основные проекты, по которым они работают в институтах. Мы сможем там работать по хоздоговорной тематике, выполнять социологические исследования по заказам промышленных предприятий. А на заработанные деньги поедем в Польшу. Аганбегян горячо одобрил эту идею. Более того, обещал еще помочь из институтского бюджета, что и выполнил. И группа из тридцати четырех человек в шестьдесят седьмом году отправилась в Польшу. -- А помните "драматическую" шутку тех лет? -- оживленно сказал Валера. -- В те годы по телевизору очень долго демонстрировался многосерийный польский бевик "Ставка больше, чем жизнь". И вот когда "Факел", который давал не только возможность реализовать творческие интересы, но и подзаработать к нищенской зарплате молодых ученых, ликвидировали, как и все демократические начинания Академгородка, появилась шутка "Полставки больше, чем жизнь". -- Друзья мои, -- сказал, встав Вадим, -- давайте о чемнибудь более веселом. Помните популярный тост, с которым так любили выступать академики на банкетах тогда? "Поспорили солнце с ветром: кто из них скорее разденет женщину. Сначала начал ветер. Он дул все сильней, пытаясь стянуть с нее одежду, а женщина, спасаясь, удерживала ее руками, что вынудило ветер сдаться и затихнуть... Тогда вступило в спор солнце. Оно грело все сильней, заставляя женщину раздеваться все больше и больше, пока она не осталась вообще без одежды... Так выпьем за самое теплое отношение к женщине. За тебя, Инга, -- закончил Вадим и, протянув к Инге Сергеевне стакан с водкой, чтобы чокнуться, стоя выпил его до дна. Все встали и чокнулись с Ингой, а Юра, так и не сев, мечтательно сказал: -- Помните лекции Александрова, Александра Данилыча, со студентами в Мальцевской аудитории НГУ по истории математики, по теме "Наука и нравственность"? Однажды на одной из лекций какой-то студент задал академику вопрос о том, верит ли он в коммунизм. Он посмотрел в упор своими раскосыми живыми глазами, почесал медленно пушистую белую бороду и произнес громко и ошеломляюще: "Ни в какой коммунизм я не верю!"... Зал буквально замер в оцепенении. И Данилыч, добившись ожидаемого эффекта и выдержав паузу, спокойно, как ни в чем не бывало продолжал: "Я ученый и должен не верить, а знать. И Я знаю, что коммунизм неизбежен", -- с ударением на букве "а" заключил он, глядя в сжавшийся от напряжения зал. Рассказывая это, Юра артистично подражал жестам и голосу академика. -- А еще мне помнится, -продолжал он весело, -- как его выдвигали на Ленинскую премию. После одной из организованных им встреч со студентами по поводу появившихся тогда проявлений антисемитизма в НГУ среди студентов он впал в немилость у власть имущих. В это время он ожидал двух событий: присуждения Ленинской премии и поездки на математический конгресс в Ниццу. И в обоих случаях в компании со своим любимым учеником Борисовым, тем самым, который назвал себя Новеллой Матвеевой на фестивале бардов.       В эти дни на одной из вечеринок с их участием Юрий Федорович Борисов, как всегда сидел молча, а Александров, как всегда, громко вещал: "Как вы думаете, Юра, -- обратился он к Борисову, -- дадут нам Ленинскую?" -- "Не знаю", -- меланхолично ответил Борисов. "А я знаю... Посмотрите, какая вокруг нас тишина. Все молчат: и друзья и враги... А что б вы делали, если б все же дали?" -- не унимался академик. "Не знаю. Денежки бы получил", -- в том же тоне ответил Борисов. "Вы -- пошляк, Борисов, -- заключил Александров насмешливо. -- Я бы сам хоть сколько заплатил за этот значок". -- А кто помнит эпизод с тостом Федорова, который произошел на моем банкете по поводу защиты кандидатской, -- спросила оживленно Инга Сергеевна и, не услышав ответа, стала вспоминать: -- Моя защита проходила на Объединенном ученом совете по гуманитарным наукам НГУ. Потому на банкете был один из членов ученого совета, филолог Александр Ильич Федоров. Вы его знаете. Это рафинированный интеллигент, энциклопедическая личность, очень общительный, остроумный, мастер рассказывать анекдоты, шутки, притчи, многие из которых были продуктом его творчества. Так вот, на моем банкете он был тамадой. Вадим, ты помнишь? Ведь ты был на моем банкете, -- обратилась Инга Сергеевна к Вадиму. -- что-то помню, там вроде бы Шляпентох свалился со стула? Я помню, что что-то было, а что конкретно забыл. Ведь я смотрел только на тебя, -- ответил полушутливо, но многозначительно Вадим, и все засмеялись. -- Так вот, -- продолжала Инга Сергеевна, не отреагировав на шутку Вадима, -- где-то в середине вечера, когда уже многие были навеселе, и сам Александр Ильич в том числе, он встал и громко с выражением произнес: "Товарищи, обратите внимание: все науки -- физика, химия, медицина, история, социология, педагогика, философия и т. д. и т. п. женского рода! И только одна из них, которая их всех оплодотворяет, мужского... Так выпьем за марксизм ленинизм!.." Все преисполненные важностью сказанного, встали, чокаясь друг с другом. Но тут произошло невероятное. Кто-то негромко, но так, что слышали окружающие произнес: "Но эти дамы не упускают случая, чтобы этому единственному мужчине изменить"... Все умолкли, не зная, как реагировать на крайне опасную реплику. И тут Владимир Эммануилович Шляпентох, едва сдерживая душивший его хохот, решил сесть на свой стул, который был немного отодвинут, и они оба (и он и стул) с грохотом упали. Это было очень смешно и спасительно, так как все бросились поднимать Шляпентоха, отвлекая свое и окружающих внимание от крамольной шутки. -- Да, тогда такая шутка была чревата... -- сказал Сергей. -- Кстати о Шляпентохе: я помню его лекции по предмету социологии на социологическом лектории в Доме ученых. "Предмет социологии -- это та тема, где каждому есть место для самоутверждения", -- начинал он всегда. Прищуренные, словно от постоянной мыслительной деятельности глаза, полное пренебрежение к тому, что и как на нем одето, он преображался, когда начинал говорить. Его изысканный, богатый и очень образный язык придавал его насыщенным, интересным, глубоким лекциям и выступлениям какой-то артистизм, что привлекало на его выступления огромные толпы людей, даже не интересующихся непосредственно социологией. А помните, как его прокатили в "Правде" в статье "Электронная сваха", когда он первый забил тревогу по проблемам одиночества в стране и заговорил о необходимости организации службы знакомств на основе мирового опыта. Да, он тогда переживал не лучшие времена. -- А что он сейчас, что делает? Я знаю, что он давно эмигрировал, -- спросил Вадим. -- Да он в Штатах, в университете, вроде бы процветает, -- ответил Юра. -- Но этого и следовало ожидать, ведь он энциклопедист в подлинном смысле слова. Он бы не уехал, если б не дети, так, во всяком случае, я слышал. А очень жаль. Люди типа Шляпентоха создают своего рода планку интеллектуального и нравственного уровня в обществе.       -- Ребята, а помните Шубкина в те годы и его любимое: "Наша многострадальная планета в три слоя покрыта анкетами социологов", и "что мы сделали для людей?" -- процитировал Виктор, встав Из-за стола и облокотившись о спинку стула. -- Я помню его выступление в Доме ученых, которое он начал со слов: "Никому не придет в голову "делать" физику на общественных началах, и только социологию хотят развивать без денег. Вообще, он был балагуром и любил устраивать всякие социологические штучки, опросы... -- А если говорить серьезно, то советская социология ему очень многим обязана. А его знаменитая "Пирамида" по существу явилась главным толчком революционных изменений в отношении проблем молодежи в нашей стране. Сколько постановлений и решений было принято на основании его исследований. Ведь до него у нас даже в обиходе не было слов "профессиональная ориентация" и "жизненные планы молодежи". Его книжка "Социологические опыты" по сушества была бестселлером. Он один из первых наших социологов был включен в мировое сообщество. Он еще тогда в шестидесятых объездил весь мир. И один из его приездов из Франции совпал с каким-то праздником. Ребята из его сектора сочинили от его имени юмористический приказ, который начинался со слов: "Сижу я в Сорбонне и, размышляя на вершине "пирамиды", приказываю"... В его секторе был сотрудник по фамилии Лисс. Так вот, одним из пунктом приказа было "Лиса назначить львом" и прочие штучки в таком духе. -- А мне из тех времен запомнилась Татьяна Ивановна Заславская, -- сказал Вадим. -- Я считаю, что наша социология многим ей обязана. Ее работы, посвященные системным исследованиям деревни, выполнены на высочайшем методологический уровне анализа социологических проблем в подлинном смысле этого слова. Все началось с того, что она занималась традиционными исследованиями проблем миграции из деревни в город. Уже первые обобщения показали, что проблемы миграции не могут быть поняты сами по себе и требуют анализа всего комплекса проблем деревни в целом. Отсюда выросла проблема нового уровня, которая у них в отделе называлась "системное исследование деревни". Но Заславская на этом не остановилась, поняв, что проблемы деревни не могут быть поняты вне их анализа в контексте всех проблем общества, и она вышла на новый уровень анализа, то есть исследования всего хозяйственного механизма страны. Гдето, помоему, в начале восьмидесятых годов она организовала закрытый семинар, где приглашенным строго по списку был выдан текст ее доклада с грифом "Для служебного пользования". Оставшиеся экземпляры текста были заперты в сейфе, и их сохранность лично контролировалась секретарем Заславской. Однако неизвестно как один экземпляр пропал и на другой же день был прочитан по радио "вражескими голосами". Тогда ей и Аганбегяну досталось по партийной линии, а Татьяне Ивановне было запрещено заниматься хозяйственным механизмом.       -- Да, кажется, президент США Рейган назвал ее самой смелой женщиной СССР, -- сказал Сергей, перебив Валеру. -- И это правда. А сколько сил она потратила на организацию хоть какого-то социологического образования в стране... -- Ребята, из серии шуток: кто помнит текст телеграммы, которую якобы получил откуда-то с Кавказа Аганбегян -- он был тогда директором Института экономики, -- когда Заславскую избрали членкорром? -- спросил Юра. -- Помню, помню, -- засмеялся Вадим. -- Текст, по слухам, -- я его, естественно, не читал -- был таков: "Поздравляем новым членом корреспондента"...       Все расхохотались, а Сергей сказал: -- Предлагаю попить кофеек. Раз уж мы так разговорились, значит, скоро не разойдемся. Сейчас одиннадцать вечера. Кто знает, когда еще встретимся. Вся ночь еще впереди. Так что я думаю, нам нужно зарядиться энергией. Митек, будь добр, организуйка кофе. Ты знаешь, где кипятильник и все прочее, -- обратился он к незнакомому Инге Сергеевне молодому коллеге. -- Будет сделано, -- с готовностью и весело ответил Митя, высокий худой парень. -- А помните, какие семинары были вокруг Аганбегяна? -- снова оживившись заговорила Инга Сергеевна. -- Сколько спорили вокруг каждого понятия. Что есть "предмет" социологии, что есть "свободное время", что есть "текучесть кадров", что есть "личность", что есть "культура", что есть "методология"... А как красив был Аганбегян. Казалось, что он сошел с иллюстраций к восточным сказкам. Он был почти ровесником многих из нас, и многие говорили ему "ты". Но его титул: членкорреспондент в тридцать один год! Его эрудиция, смелость мысли и божественная красота определяли масштаб дистанции между ним и нами, и мы все признавали его подлинное лидерство. Весь женский пол буквально млел, хотя Аганбегян не давал повода для кокетства. -- Вместе с тем один из сотрудников института, -- вставил Юра, -- в неформальной обстановке любил шутить, спрашивая каждую женщину: "А ты бы влюбилась в Аганбегяна?". Обычно этот вопрос заставал всех врасплох, и однажды был получен такой ответ: "Влюбиться в Аганбегяна -- это слишком тривиально, потому что не влюбиться в него нельзя". Вообще-то его судьба, с моей точки зрения, полна драматизма. Природа его одарила щедро -- и талантом, и могучей энергией. Когда-то за ним пошли все энтузиасты хрущевской волны, жаждущие экономических реформ, подлинного анализа экономической ситутации в стране. Многие побросали насиженные места в Москве, Ленинграде, Киеве, на Кавказе... -- Так, кофе подано, -- прервал Митя. На маленьком холодильнике, использованном в качестве столика, стояли чашки, стекляные и пластмассовые стаканы, наполненные горячим ароматным кофе. Разобрав кофе, все снова сели за стол.       -- Спасибо, Димочка, -- сказал Сергей, -- садись, -- он подвинулся на диване, указывая место рядом с собой. -- Да, да садись и слушай. Это, между прочим, очень поучительно для тебя, -- сказал Виктор, обращаясь к молодому ученому. -- Ведь тебе сейчас примерно столько, сколько нам было тогда. И эта перестройка сейчас в ваших руках. Упустите, как мы когда-то в хрущевские времена, и вы и ваши дети окажутся потом в еще худшем дерьме, чем мы. Так что слушай и извлекай уроки. Да, да, извлекай уроки. А об уроках стоит подумать всем нам. Вы только вдумайтесь в то, что происходит?.. Началась перестройка, гласность и вдруг, когда, казалось, за семьдесят лет была на корню задавлена свобода не только слова, но и мысли, с первых дней нас потрясла публицистика и литература своей абсолютной готовностью к анализу нашего общества в прошлом, настоящем и будущем. Какие шедевры анализа нам представили журналы и газеты. Я помню, статья Шмелева "Авансы и долги" в "Новом мире" для меня была откровением. А феномен "Огонька", "Московских новостей", "Аргументов и фактов", телевизионных программ "Взгляд" и других... Я все думал: когда это они успели сформироваться? Когда? Как? Без подготовки, с первых дней буквально, когда ни руководство страны, ни мы, простые смертные, не успевали даже подготовиться к перевариванию этой новой, будоражащей информации. Мы даже боялись ее. Казалось, что она нас на что-то провоцирует. -- Да, да, помните тогда появился анекдот? -- перебил Юра смеясь. -- Звонит старый приятель и говорит: "А ты читал, что сегодня в "Правде" напечатано?" -- "Да, знаешь, я потрясен. Надо же так открыто", -говорит второй. "Ну ладно, прощай, -- прерывает первый, -- это не телефонный разговор...". -- Так почему же, -- продолжил Виктор, перебив Юру, -журналисты, публицисты встретили гласность во всеоружии? Да потому, что они работали, думали ранее. Они работали "в стол", "в ящик", иногда не надеясь при жизни увидеть свои труды напечатанными. Но у них было чувство долга перед будущим, ответственность. С их помощью еще туманная, неясная идея перестройки стала материализоваться и приобрела зримый характер. А что вынула из столов и ящиков гуманитарная наука? Где наши идеи, анализ, предложения по поводу того, какое общество мы построили и куда мы идем? А потому, уважаемые, -- продолжал Виктор, встав Из-за стола, чтоб подлить горячего кофе, -- что никто из нас, гуманитариев, не может изложить ни академически, ни научнопопуляр но стратегию развития общества, чтоб каждый понял, что иного пути, кроме как к кардинальной реформе, нет. А не может изложить, потому что ничего нет за душой, а если и есть, то скороспелые, сготовленные сегодня и на сегодня, часто в угоду популизму. Мы, которые более чем кто-либо должны были настаивать на научной проработке концепции реформ, их научно обоснованного социальноэкономического экспертного анализа и прогноза, чтоб хоть как-то спрогнозировать экономическое поведение разных социальных групп в обществе в процессе реформ, дать хоть какието наметки регулирования поляризации уровня жизни, которое неизбежно сопровождает движение к рынку, что мы предложили? А сейчас все делаем удивленное лицо, что, мол, сейчас, только сейчас, впервые в истории, мы, бедные, с этим столкнулись, и сейчас непременно чтонибудь придумаем для защиты стариковпенсионеров. Так что драма есть, и это -- драма нашего общества. Эта драма всей нашей системы, сформировавшей заколдованный круг: она формирует нас, мы укрепляем ее, она на новом витке, на новом уровне преданности ей формирует нас, мы ее на новом уровне укрепляем. Она, собственно, сама, как ничто другое опровергает марксистское решение основного вопроса философии: что первично -- что вторично. Что первично: общественное бытие или общественное сознание? Что, ребятки, али забыли основной вопрос философии? -- спросил Виктор саркастически. -- Надеюсь не забыли? Так вот, наша жизнь сегодняшняя полностью опровергает то, что вы вызубрили на всю жизнь. И забудьте, друзьяфилософы, об этом. Потому, как в нашем обществе все общественное бытие наше привычное рушится и меняется и то ли еще будет... А вот общественное сознание в основном такое же без малейших изменений, и оно-то является главным камнем преткновения на пути движения к цивилизованной жизни и еще долгодолго будет определять наше бытие. Потому как мы, гуманитарии, не способны были отстоять начатый с хрущевской перестройкой процесс прояснения нашего сознания. Вспомним тот знаменитый семинар по стратификации, кажется, где-то в шестьдесят шестом или шестьдесят седьмом году. Кто из вас там был? Помоему, ты, Вадим. Я тогда только прикоснулся к социологии, еще толком не зная, что это такое. Тогда с докладом о теории стратификации выступила Инна Рывкина. Я помню, что она сделала прекрасный обзор западной, американской литературы по социальной стратификации, рассказала о критериях выделения социальных слоев в западной социологии, сделав вывод, что теория социальной стратификации может быть использована как хороший инструмент для изучения глубинных механизмов социальной структуры. Я помню, каким нападкам она подверглась со стороны многих из нас же, социологов, за то, что посмела посягнуть на святая святых -- на ленинскую теорию классов и классовой борьбы. Многие выступающие обвиняли Рывкину в том, что она в своем докладе не дала должной критики этого буржуазного подхода к социальной структуре общества. Тогда мне стало ясно, что свободе исследований в социологии наступил конец. -- Да ее -свободы-то исследований -- в гуманитарных науках никогда и не было, просто Хрущев приоткрыл ей форточку. Друзья, а ведь действительно, давайте вспомним, как создавался первый у нас в стране Институт социологии, -сказал Вадим, снова встав Из-за стола и облокотившись о спинку стула. Он создавался уже в брежневские времена. Все, конечно, понимали, что создание этого первого в Великой державе института социологии, каких во всем мире пруд пруди, имеет, скорее, политическое, чем научное значение. Вопервых, мы -- члены Международной социологической ассоциации, и во всех ее конференциях, конгрессах наши ученые от партии должны были участвовать. Несмотря на весьма преклонный возраст, вечные Федосеев с Константиновым и иже с ними чопорно представительствовали там, где в основном доминировала лохматая джинсовая молодежь. И хотя это было предметом постоянных насмешек и фельетонов для западных журналистов, они не придававали этому значения, но для пущей важности им нужно было представлять данные Института социологии, "как у всех". Они внушали всем нам, что социологические конгрессы -- это арена острой идеологической борьбы, которая непосильна молодым, зеленым. -Надо тут отдать должное Заславской и Аганбегяну, -- сказал, перебив Вадима, Сергей. -- Они всегда, как могли, противостояли этому и делали все, чтоб туда ездила молодежь. -- Да, да я совершенно согласен с тобой -- поддержал Вадим. -- Так вот, хотя все понимали, что создание института -- это прежде всего политика, все же наши трудягисоциологи в лице Шубкина, Шляпентоха, Ядова, Левады, Шкаратана и других, подобно Остапу Бендеру, который считал, что для того чтоб реализовать свой план, ему нужна хоть какая-то контора, были рады самому этому факту создания института, волейневолей дающего права гражданства их любимой социологии. Поэтому, засучив рукава, они стали там работать. Но директором партначальство назначило ортодоксального марксиста, который был призван бдеть за направлением социологических мыслей и исследований в "нужном" направлении...       -- Дорогой, Вадик, ты во всем прав, -- сказал Юра, -- только в своем высказывании употребил лишнее слово. Ты сказал, что директор должен был "бдеть за направлением мыслей". Так за этим ему следить как раз не нужно было, поскольку мысли в этом институте с самого начала были совершенно исключены. Вспомните, как организаторы бились над названием института. И придумали: ИКСИ -- Институт конкретных социальных исследований. С чьейто легкой руки это слово "ИКСИ" произносилось с особым выделением буквы "к", на которой ставилось особое ударение, и после паузы прозносилось "си". Получался, с одной стороны, эффект заикания, с другой -- как бы подчеркивалась ненужность этой буквы "к", спотыкание о нее. И это было не случайно, потому что все понимали, что в этой букве "к" заложена концепция института, ведь буква "к" -- начальная в слове "конкретные", должна была висеть над каждым, словно молоток, вбивающий головки всех гвоздиков на одном уровне, дабы не допускать малейшего движения мысли выше уровня анализа анкетных опросов. Любая попытка обобщения социальных процессов и явлений, выходившая за рамки слова "конкретные", обзывалась "словоблудием", голым теоретизированием", "общими рассуждениями". В единственном в стране социологическом журнале под названием "Социологические исследования" теоретические статьи вообще не принимались. "Конкретика", за которой стояло описание ответов на вопросы прошедших строгий контроль в обллитах анкет, было ключевым словом в деятельности социологических коллективов, программ и всей социологии.       -- И вот результат, -- сказал Сергей, -- теперь, когда грянуло время перемен, мы, гуманитарии, оказались банкротами. Что?.. Что можем мы положить на стол тому же Горбачеву, чтоб подсказать хоть какой-то ответ на извечный русский вопрос: "Что делать?". Зато как быстро все восприняли как индульгенцию слова Андропова о том, что мы не знаем общество, в котором живем. Помните, что творилось, когда Андропов на пленуме ЦК в восемьдесят третьем году произнес эти слова. На всех семинарах и конференциях и мы, и все наши начальнички как великое открытие двадцатого века цитировали слова генсека, которые ему нужны были только для того, чтоб оправдать провалы в экономике. Мы бедные, завезенные в СССР инопланетянами, сегодняде вдруг оказались в этом обществе и не знаем его. Если вы помните, Андропов в том своем докладе прошелся по науке, которая не подсказала, что такое наше общество есть сегодня и чем мы будем завтра. Конечно, понятно, что они, партийные идеологи, гуманитарную науку душили, а сейчас это бумерангом бьет по ним же. Они и вправду горюют, что не знают, что же это за общество мы построили... А раз не знают, действуют вслепую, и все время -- провал за провалом. Но где же эти наши гуманитарные подпольные Дубинины и другие, которые во времена клеймления генетики сидели в подвалах, изучая свою дрозофилу, а когда времена изменились, вернулись к своей науке не с пустыми руками. Где, где подпольные, самиздатские результаты исследований нашего общества, его социальной структуры, реального положения различных групп, их отношения к власти и тому подобное. Где? Я этот вопрос задаю и себе. Ведь вспомним историю: у декабристов, например, были свои проекты государст венного устройства общества, о котором они грезили. И это были не просто фантазии, эти проекты сопровождались анализом реальной ситуации в обществе. У них были проекты конституций, где все продумывалось. А что есть у нас? Вот и разводим руками, почему вместо дружбы народов навеки, обнажилась межнациональная рознь и началось кровопролитие, вместо радости первым росткам свободы -- полное неумение ею пользоваться, вместо однородной классовой структуры -- раздираемые противоречиями, противоборствующие страты, вместо процветающих укрупненных деревень, ведущих к "слиянию различий между умственным и физическим трудом", -- полный развал сельского хозяйства, неумение и нежелание трудиться на земле тех, чьи предки сытно кормили державу в прошлом и имели излишки для продажи за рубеж. -- Да, Юра, ты затронул очень важный аспект, -- сказал Вадим, отойдя от окна, которое он открыл, потому что в комнате стало очень душно, -- ведь мы привыкли, что наша наука -- это нечто вроде десерта на общем столе нашей жизни, и не задумывались, что ее ошибочное развитие, не только не нейтрально по отношению к обществу, но крайне вредно влияет на повседневную жизнь. Кто знает, если б тогда, с того семинара по социальной стратификации, некоторые из нас не обиделись бы за посягательство на ленинский подход к социальной структуре, а способствовали бы началу изучения подлинного соотношения социальных сил в обществе, забили бы в набат, как теперь это делают публицисты, о наличии у нас особого класса эксплуататоров -- номенклатуры, все было бы иначе. Может, если б тогда в анализе общественной структуры мы бы поленински не загнали интеллигенцию в "прослойку" между рабочими и крестьянами, а определили ее подлинное место в условиях научнотехнической революции и трубили о необходимости создания для нее системы моральных и материальных стимулов, мы бы не оказались в таком позорном отставании от прогресса и не было бы проблемы "утечки" мозгов, которая спать не дает бюрократам от науки. А спать им не дает философия собаки на сене, суть которой: "сам не ам, и другому не дам". -- Владимир Шубкин, -- сказал Виктор, -- назвал их поколение шестидесятников "спровоцированным поколением". Мы, хоть и были помоложе их, но начало шестидесятых годов -это начало нашей самостоятельной жизни, поэтому я себя тоже отношу к шестидесятникам. Да, нас спровоцировали на мысль, на поступки. Вспомните знаменитую историю с "Письмом сорока шести". -- А что за письмо? -- спросил Митя. -- А было дело, -- ответил Юра, -- когда сорок шесть сотрудников из разных институтов Академгородка написали коллективное письмо Брежневу и в другие инстанции по поводу дела Гинзбурга. -- Вы знаете, ребята -- сказал вдруг Андрей, -- получилось, как в той шутке: "случайно в кустах оказался рояль". Представьте себе, сегодня я получил письмо от друзей из Академгородка, и они мне прислали газету, где это письмо опубликовано.       -- Да, да, -- подтвердила Инга Сергеевна, -- я помню, что где-то летом в газете "Наука в Сибири" это письмо с постановлением райкома партии о реабилитации его авторов было напечатано.       -- Точно, -- продолжил Андрей, доставая конверт из спортивной сумки, в которой он принес напитки. -- Я его вынул из почтового ящика, когда выходил из дому по дороге сюда и успел в подъезде только пробежать глазами. Вот она -- газета от двадцать восьмого июня сего года. А письмо, между прочим, очень короткое, и, если хотите, могу прочитать вслух с выражением. -- А что, почему бы не обратиться к первоисточнику, -- сказал Вадим. -- Мы ведь только слышали об этом "монстре"письме, взбудоражившем всю советскую власть. А что в нем на самом деле, кроме "подписанцев", никто толком и не знал. Так, только по слухам. Так что, давай, Андрей.       -- Итак, -- начал Андрей, заглядывая в газету, сначала, справедливости ради, я зачитаю текст, который предваряет это письмо. Вот, -- Андрей, как иллюзионист в цирке, раскрыл листок газеты, тряхнул им и пальцем указал на маленький текст, обведенный квадратной рамкой, которая вверху была "разрезана" огромными буквами: ПОСТАНОВЛЕНИЕ       Бюро советского райкома КПСС от 12 июня 1990 Андрей начал читать текст, обведенный рамкой: "Вернувшись к постановлению бюро от 16 апреля 1968 года, бюро Советского ЦК КПСС находит его ошибочным по существу, отражающим принятые в то время представления о методах идеологической работы, исходящим из искаженного понимания соотношения общечеловеческих и классовых ценностей, что привело к развитию застойных явлений в общественной жизни Академгородка, и постановляет:       1. Постановление бюро Советского ЦК КПСС "О некоторых вопросах идеологической работы в институтах СО АН СССР и НГУ" от 16 апреля 1968 года отменить. 2. Вопрос о политической реабилитации подписавших "Письмо 46ти" решить в установленном порядке. 3. Проинформировать о решении бюро ЦК КПСС партийные организации СО АН и НГУ, ознакомив их с запиской идеологического отдела. Опубликовать данное постановление в местной печати"... -- Андрей остановился.       -- Да, я помню атмосферу тех дней, -- сказал грустно Юра, -- я был новичком в Академгородке тогда, ни с кем из участников этих событий не знакомый. И именно поэтому эта аура тревожности, взволнованности, нематериализованная в моем сознании в чемто конкретном, меня касающемся, все же внушала осознание того, что Городок стоит на пороге своей кончины... -Ну что ж, будем продолжать, -- сказал Андрей, выслушав реплику Юры. -- Итак, начнем с адресата, который буду читать в сокращении, а фамилии без отчеств. -- Андрей сложил листок газеты, взял его в правую руку, артистично выставил ее немного вперед, а левую засунул в карман джинсов. После этих приготовлений он принялся четко, с выражением читать: "Верховный суд РСФСР; Ген. прокурору; Пред. През. Верх. Сов. Подгорному; Генсе ку Брежневу; Предсовмина Косыгину. Письмо 46ти". Читаю текст, -- сказал Андрей и сделал глубокий вздох: -- "Отсутствие в наших газетах скольконибудь связной и полной информации о существе и ходе процесса А. Гинзбурга, Ю. Галанскова, А. Добровольского и В. Лашковой, осужденных по ст. 70й УК РСФСР, насторожило нас и заставило искать информацию в других источниках, в иностранных коммунистических газетах. То, что нам удалось узнать, вызвало у нас сомнение в том, что этот политический процесс проводился с соблюдением всех предусмотренных законом норм, например, такого, как принцип гласности. Это вызывает тревогу. Чувство гражданской ответственности заставляет нас самым решительным образом заявить, что проведение фактически закрытых политических процессов мы считаем недопустимым. Нас тревожит то, что за практически закрытыми дверями судебного дела могут совершаться незаконные дела, выноситься необоснованные приговоры по незаконным обвинениям". -- Андрей на миг остановился, чтоб перевести дыхание и продолжил чтение: -- "Мы не можем допустить, чтобы судебный механизм нашего государства снова вышел изпод контроля широкой общественности и снова вверг нашу страну в атмосферу судебного произвола и беззакония. Поэтому мы настаиваем на отмене приговора Московского городского суда по делу Гинзбурга, Галанскова, Добровольского и Лашковой и требуем пересмотра этого дела в условиях полной гласности и скрупулезного соблюдения всех правовых норм, с обязательной публикацией материалов в печати. Мы требуем также привлечения к ответст венности лиц виновных в нарушении гласности и гарантированных законом норм судопроизводства".       -- Вот так, -- завершив чтение, сказал Андрей и помахал истрепанным листком газеты. -- И далее сорок шесть подписей. Читать не стану. Кому интересно, можете посмотреть. -- Это письмо было написано, кажется, в конце февраля? -- уточнил Валера. -- Оно датировано девятнадцатым февраля шестьдесят восьмого года, -- ответил Андрей, глядя в газету. -- А двадцать третьего марта содержание этого письма было изложено в американских газетах, а через несколько дней передано по "Голосу Америки", -- сказад Юра. -- Вот тутто все и началось. Троих авторовкоммунистов выгнали из партии, троим -партвзыскания. А всех в целом обвинили в попытке "дискредитировать советские юридические органы", а также "в безответственности и политической незрелости". В комнате воцарилось минутное молчание. Затем, прервав тишину, Сергей сказал: -- Я с тобой согласен, Виктор, в том, что мы тоже можем отнести себя к спровоцированным. Нас завели, как часы, на новое время и на полном ходу остановили. Но кто остановил? Мы сами остановились, потому что механизм, элементами которого мы были, больше готов был стоять, либо двигаться по инерции, чем работать в новом режиме. Винт нашего "завода" нужно было все время подкручивать, чтоб "ход" не замедлялся и, тем более, не останавливался. Но в том-то и беда наша, что мы не сумели обеспечить процесс "подкручивания винта", и потому стали закручиваться гайки... -- Да, -сказал Андрей, -- а ведь если серьезно: что мы, гуманитарии, сделали, чтобы противостоять застою, стагнации?.. Разве, опрашивая людей по утвержденным ЛИТО анкетам, мы не знали реальной жизни? Разве мы не могли ее изучать за пределами этих "конкретных" исследований, чтоб не тогда, а сейчас положить на стол и показать, что реально существует в обществе. Нам нужно было взахлеб повторять за Андроповым, что мы не знаем нашего общества? Мы, социологи, вроде бы все должны были понимать, ведь общество -- это же предмет наших исследований, а разве не мы подхватили эту туманную концепцию "развитого социалима". Разве мы не понимали, что это -- блеф. Если не понимали, то вообще грош нам цена. А если понимали, то дискредитировали социологию вообще с ног до головы. Вы посмотрите на каждого из нас, ведь мы же все без пальцев. Нету у нас пальцев, мы их высосали на доказательства, что он, этот развитой социализм, существует. Мы даже выделяли и находили его специфические черты, назвав эту концепцию самым большим достижением философской мысли. Мы уже почти доказали, что чуть ли не завтра это развитой социализм станет коммунизмом. А тут вдруг опять Юрий Владимирович Андропов, царство ему небесное, взял да и свинью нам, гуманитарам, подложил. В своей нашумевшей статье "Учение Карла Маркса и некоторые вопросы социалистического строителства" -- так, кажется, она называлась? -- вдруг взял да и сделал великое открытие (!), на которое нас не подвигли наши "конкретные" социологические исследования. А Юрий Владимирович своим поэтическим умом дошел до того, что развитой-то наш социализм еще только в начальном своем этапе находится. И только по мере решения партией и народом комплекса задач по "совершенствованию развитого социализма" будет происходить "постепенный переход к коммунизму". Я столько раз это цитировал, что помню наизусть. Как же! Формулу этого великого открытия Андропова нужно было знать назубок, ведь она меняла, многое из того, что говорили другие и я сам. Ведь куда мне было додуматься до того, что коммунизм не завтра, когда мои "конкретные" исследования указывали почти "конкретный" кратчайший срок. Мы получили хоть какой, хоть ущербный инструмет, но инструмент, чтобы изучать общество. Но ни для кого анкета дрозофилой не стала. И потому мы получили то, за чем гонялись, -- туман, который окутал наше прошлое, настоящее, а теперь еще и будущее. -- А помните анекдот в брежневские времена? -- спросил оживленно Володя. -- Приходит больной к врачу: "Знаете дактор, я болен". -- "А что с вами?" -- спрашивает доктор. -- "Да вот, полное во мне нарушение: вижу одно, слышу другое, думаю третье, а говорю четвертое"... -- "Простите, -- отвечает доктор, -- от развитого социализма не лечим". Вот так мы все и болели этой болезнью. Но самое драматичное то, что мы не хотели лечиться. Нам было удобно болеть. Правда, болезнь придавала каждому из нас ощущение некоторй ущербности. Но с этой ущербностью нам легко было жить с протянутой рукой. В профсоюз, в администрацию, в райком, в обком, в ЦК -- всюду мы могли обратиться со словом: "дай". И нам давали бесплатно либо за копейки убогое жилье, убогое здравоохранение, убогую путевку и т. д. Конечно, мыто, гуманитарии, и без "конкретных" исследований знали, что бесплатность эта вовсе и не бесплатность, а результат того самого "урезанного дохода" Из-за которго Маркс так спорил с Лассалем в своей знаменитой "Критике Готской программы". Но Карлу Марксу и не снилось, что "доход" наш будет так урезан, что позволит партократии не ограничивать свои "все возрастающиеся" потребности.       -- А наши гуманитарные труды... -- вставил, подавляя зевоту, уже сникший Юра. -- Если убрать обложку, то есть титульный лист, в жизни не распознаешь автора текста, настолько все они безлики, ущербны. Сколько этих книг, написанных только для того, чтоб иметь право на защиту диссертации, а не для того, чтоб вызвать интерес взбудоражить мысль! А как мы пишем наши книги и статьи? Наш главный метод написания -- это метод "РЭКЛЕ", по остроумному определению Люды Борисовой, что означает "рэзать, клеить". Вот мы и режим и перетасовываем, переклеиваем перлы из своих и нередко чужих статей в новые, из старых книг -- в новые, затем хвастаемся своими многотомными собраниями сочинений. А наши сборники чего стоят?.. Не мы ли сами их прозвали "Братскими могилами"?.. "Живи, как в трамвае: не высовывайся и не занимай первых мест"; "ученым можешь ты не быть, а кандидатом быть обязан"; "мысль соискателя ученой степени в гуманитарных науках -- кратчайшее расстояние между цитатами классиков и генсека" -- вот наши девизы и шутки. Все это было бы смешно, когда бы не было так грустно.       -- Эх, ребята, что-то и вправду грустно, -- медленно потянувшись за бутылкой коньяка, сказал Андрей. -- Ведь присутствие прелестной дамы должно бы нас настроить на более лирический лад. Инга, я сожалею, что не знал вас ранее, хотя много слышал о вас от Вадима. Вы, наверное, будете самым молодым профессором в социологии. Вот за это и выпьем. -- Спасибо, -- сказала, снова раскрасневшись, Инга Сергеевна. -- Женщины обычно о возрасте не говорят, но вы, Андрей заблуждаетесь насчет "самого молодого". Однако не будем об этом. Давайте просто выпьем за нашу молодость, за те неповторимые времена, которые дали нам столько душевного богатства, которое ни с какими иными благами не сравнить. -- А если говорить по большому счету, -- сказал, медленно выходя Из-за стола Сергей, -- я счастлив, что мы дожили до этой перестройки. Главное -- нужно объединиться, чтоб помочь Горбачеву. Если демократические силы общества будут едины, -- нам ничего не страшно. -- Вопервых, я думаю, что помогать Горбачеву уже поздно. Его дни на политической сцене уже сочтены. А вовторых, в чем ему помогать, если он сам разваливает то, что выстраивает, вернее перестраивает ! -- воскликнул Юра задиристо. -- Сам начал и сам разваливает, и нас за дураков принимает. Что это он такое говорит: "Главное --побольше социализма". Ну скажите, люди добрые, коллегисоциологи, занимающиеся всю жизнь проблемами социалис тического общества, что такое "побольше социализма"? Лично я профан, ну а вы, кто здесь самый умный? Кто скажет, разъяснит? Ну я провинциал, может, ты, Андрей,-- столичный человек, разъяснишь? То-то и оно, что молчите. Вот и все не знают. Потому идем туда, не зная куда, и хотим иметь то, не знаем что. А "туда" может оказаться пропастью. И снова встанет вопрос, наш вечный вопрос: "кто виноват?". И кто же будет виноват, а никто из тех, кто виновен, потому что юристы придумали презумпцию невиновности . Здорово, да? Не доказано -не виновен. Это юристы придумали способ выдачи индульгенции. Хаха... Инга Сергеевна почувствовала себя задетой за живое. -- Ну, Юра, о презумпции невиновности и индульгенции стоит подумать в другой раз. А сейчас я бы хотела вернуться к Горбачеву. У нас возникают такие вопросы насчет "побольше социализма", потому что мы не стремимся понять его. Но если мы, гуманитарии, не будем понимать Горбачева, то с кем ему быть? Вы ведь знаете, что в последние годы в мире возрос интерес к идеям и методам герменевтики -искусству и теории интерпретации понимания и объяснения различных текстов. -- Ну, Инга Сергеевна, -- перебил Андрей с улыбкой, -- вы прямо, как за кафедрой. -- Инга, а ведь еще чутьчуть и ты получишь титул профессора, -вдруг вставил, круто сменив тему разговора, Сергей. -- Сейчас ВАК стал работать более оперативно, и, я думаю, что тебя утвердят очень скоро. Представляешь -- профессор. Мне кажется, что это слишком много для одной "слабой" женщины: и красавица, и умница, и положение, и... и... и... -- стал он загибать пальцы смеясь. -- Друзья, что вы думаете по этому поводу?       -- Даа, -- протяжно произнес слегка охмелевший Вадим, глядя на Ингу Сергеевну восхищенно, -- твоей короне недоставало только этого бриллианта. -- Ребята, пожалуйста, что это вы в самом деле, -- взмолилась Инга Сергеевна, улыбаясь. В мгновенье память вернула ее к событиям прошедших двух дней. И что-то внутри в этом неожиданном празднике тяжким упреком начало терзать ее, вызвав желание немедленно уйти. "Сколько же сейчас времени?" -подумала она. Но свои наручные часы она сняла, когда собралась в ванную (вместо которой попала на эт встречу), а спрашивать было неудобно: друзьяколлеги еще заподозрят, что ей стало скучно с ними. -- Инга, -- словно угадав ее мысли, сказал Вадим, -- а где твой автореферат? Принесика сюда, пожалуйста, мы хоть посмотрим на него, а ты нам всем подаришь с автографом. Наверняка у тебя есть лишние экземпляры с собой. -- Конечно, -- ответила она, довольная тем, что нашелся сам собой повод уйти и немедленно вышла Из-за стола. Она зашла в свою комнату, не закрыв дверь, чтоб взять оставшиеся экземпляры автореферата и раздать друзьям, уже не садясь более за стол, так как чувствовала невыносимую усталость и неудовлетворенность собой. Наклонившись над письменным столом, она ворошила кипу бумаг, как вдруг ее обдала волна алкогольного перегара. Прежде чем она что-то сообразила, две сильные мужские руки обхватили ее сзади. Она отпрянула, повернулась и снова оказалась в объятьях Вадима. -- Инга, милая. Я люблю тебя. Я опять повторяю тебе это, как много лет назад и как все эти годы. Инга, помнишь, я тебя назвал когда-то "колдуньей". Ты меня действительно приворожила. Ты знаешь, что все эти годы я мечтаю о тебе. Я люблю тебя, как никого никогда не любил. -- Вадим осыпал ее лицо, волосы, шею горячими поцелуями, не давая ей опомниться. -- Вадим, дорогой, -- произнесла она покровительственно, пытаясь высвободиться из его объятий, -- я только что рассталась с внучкой. Понимаешь, с внучкой... Да и у тебя уже внуки. Ты выпил и не ведаешь, что говоришь. Завтра ты отрезвеешь и тебе будет неловко. Ее голова едва доставала до плеча Вадима, а тело было сжато его объятьем, и она чувствовала себя совершенно скованной. -- Инга, умоляю тебя: не гони, -- твердил Вадим, не слушая ее. -- А хочешь, поедем в другую самую шикарную гостиницу... Я осыплю тебя цветами, мы распустим твои волосы. А потом до рассвета будем кататься по Москве, ведь я знаю, как ты любишь Москву... Она была измучена этой новой неожиданно свалившейся на нее психологической нагрузкой и чувствовала, что и тело и душа отвергают ее полностью. -- Вадим, я тебя умоляю. Если ты действительно относишься ко мне так, как говоришь, прошу тебя об одном: оставь меня, -- произнесла она, не вняв ни одному его столь взволнованному и значимому для него слову. -- Мне сейчас плохо, очень плохо и в этом "плохо" ничему тому, о чем ты говоришь, нет места. -- Тебе плохо? -- продолжал он осыпать ее поцелуями еще более страстно. -- Разве может, разве имеет право быть тебе плохо. Что, что у тебя плохо? Инга, я умоляю. Позволь мне сделать чтонибудь для тебя. -- Вадик, -- сказала она тихо, совершенно ослабев, -- единственное, что мне сейчас нужно, -- побыть одной. Я говорю тебе серьезно, как другу. Если ты не поймешь меня и не уйдешь, ты станешь мне неприятен не только как мужчина, но и как человек. Вадим мгновенно выпрямился, выпустил ее из своих объятий и растерянно смотрел ей в глаза. Затем, не сказав ни слова, стремительно вышел. Инга Сергеевна быстро заперла дверь. Не раздевшись, не смыв тушь с ресниц, не расчесав волосы и не выполнив всех косметических процедур, неукоснительно ею соблюдаемых каждый вечер, она свалилась в постель. Часы показывали половину четвертого. Она завела дорожный будильник на семь часов и тут же погрузилась в тяжелый глубокий сон.       x x x       Раним утром, когда Москва только пробуждалась, Инга Сергеевна села в заранее заказанное такси и отправилась в Шереметьево встречать мужа. Как только машина двинулась с места, красота и покой утреннего города, окутанного не сдающейся осени пышной листвой, охватила ее волнением, воспоминания вчерашнего вечера нахлынули на нее. Чтоб отвлечься, она завязала ничего не значащую болтовню с таксистом о Москве и ее проблемах. Словоохотливый таксист говорил о противоречиях и трудностях столичной жизни, о неясности линии Гавриила Попова, о тупости мер, связанных с введением визиток, которые стали предметом спекуляции, ничего не решая в обеспечении столицы товарами и продуктами. С подчеркнутой тревогой сказал о росте преступности, об увеличивающемся количестве оружия в частных руках в связи с доступностю приобретения его на рынке и кражами с военных складов. Он позволял себе категорично и нелицеприятно отзываться о "Мишке с Раиской" (так называя Горбачева и его жену), о популизме не вызывающего у него доверия Ельцина. Излагая свое неверие в успех перестройки и настаивая на ее ненужности, он категорически отрицал необходимость рынка, доказывая, что "базаров у нас и так полно в каждом городе и деревне, а полки пусты, а то, чем заполнены, не купить Из-за дороговизны". Брежневские времена представлялись ему как эталон благоденствия и ясности, когда каждый знал, на что может расcчитывать.       За разговорами время пролетело быстро, и вскоре они остановились у стеклянной двери Шереметьево2.       Самолет прибыл с опозданием и, поскольку до вылета в Новосибирск у Александра Дмитриевича оставалось немного времени, они решили не заезжать в гостиницу, а после завтрака прямо в аэропорту сразу же поехать на такси в аэропорт Домодедово, откуда был рейс в Новосибирск.       Вкратце ответив на вопросы мужа о ее защите диссертации, Инга Сергеевна подробно рассказала о ситуации, складывающейся у дочери. -- Я предполагал, -- сказал он задумчиво, -- и в то же время не предполагал такой поворот дел. Предпола гал, потому что это и есть естественное и обычное поведение командноадминистративной системы. Не предполагал, потому что ситуация все же существенно меняется. В конце концов, директор института -- не есть еще государственная власть. Он только ее неумный, ограниченный, отсталый представитель. Мы ничего незаконного не делаем, значит, победим. x x x       Инга Сергеевна сидела одна в номере гостиницы и, не желая ни с кем общаться, включила телевизор. Экран явил лицо ведущего одной из ее любимых передач -- "Кинопанорамы" -- Виктора Мережко, который в ее представлении навсегда слился с образом одного из героев фильма "Прости" по его же сценарию и которого он сыграл в партнерстве с Алисой Фрейндлих и Натальей Андрейченко. И, видя в нем (каковым был герой) утонченного, деликатного, интеллигентного человека, рыцаря в современном понимании, она слушала выступления Мережко на телевидении всегда с удовольствием, даже в случаях несогласия с тем, что он говорит. В последнее время, когда отъезды представителей творческой интеллигенции стали волнующей всех и весьма ощутимой реальностью, Мережко, приглашая того или иного гостя в "Кинопанораму", часто задавал вопрос примерно в такой форме: "Вот сейчас такое время, многие уезжают. Я лично не разделяю, а вы (или ты), как к этому относитесь?"       На сей раз он вел беседу с популярным тележурналистом Владимиром Познером. Увидя их на экране, Инга Сергеевна даже воспряла духом, ибо встреча с этими людьми всегда сулила что-то интересное, нестандартное. Да и красавцы оба, элегантны, с особым шармом в манере обращения к зрителю. А первые телемосты Познера с популярным американским телеведущим Филлом Донахью навсегда остались в памяти как символы перемен, гласности, свободы в стране. Сейчас в "Кинопанораме" Познер, являя жестами, оттенками приятного голоса свое "суперстаровское" положение, размышлял на тему эмиграции. По мере включения сознания в суть говорившегося на экране, Инга Сергеевна стала ощущать все большее раздражение и протест в связи с ироничными ремарками Познера в адрес уехавшей и уезжающей интеллигенции. Она смотрела с волнением на экран, и постепенно в ней нарастало разочарование полюбившимися ведущими. Что знают они, эти столичные звезды, о судьбах интеллигенции, живущей за пределами Москвы? Что знают они об образе жизни интеллигенции в провинции? Знают ли они, что такое жизнь в провинции, где тотальное запаздывание всех новшеств общественной жизни, оголтелый консерватизм и бюрократизм местных чиновников, следствием которого является нищета всех сфер жизни -материальной и духовной. Отдаленность от центра при дороговизне транспорта (относительно зарплаты), абсолютная невозможность поселиться в гостинице в крупном городе, тем более в столице, без брони создает атмосферу замкнутости, непричастности ко всему происходящему в столице и так дразняще демонстрируемому телевидением.       Во все времена и во всех странах есть проблема столицы и провинции. Но специфика этой проблемы для жителей СССР в том, что человек совершенно не властен ее решить самостоятельно, если даже для него ее решение на грани: "быть или не быть", поскольку ему не преодолеть барьеров прописки, жилищных и многих материальных проблем. Инга Сергеевна смотрела это не вызывающее у нее уважения пропагандистское шоу Мережко--Познера, рассуждающих с такой непростительной легкостью о драматических проблемах советской интеллигенции, невольно сопоставляя эти рассуждения с судьбами своих детей и их друзей по общежитию, и память перенесла ее к тем временам, когда она с головой окунулась в работу на ниве социологии, обогретой лучами хрущевской оттепели 60х годов. Социологические коллективы исследовали разные аспекты жизни народа, в том числе жизни интеллигенции. Известный социолог, профессор Владимир Шубкин, изучая жизненные планы молодежи, получил взбудоражившую общественность картину, которая наглядно была представлена в виде двух пирамид, одна из которых (сплошная) изображала объективные потребности общества в кадрах по профессиям, ранжированным по степени привлекательности, вторая (пунктирная) обозначала численность юношей и девушек, которые хотели бы работать по этой профессии. И когда эти пирамиды сопоставили друг с другом, то они наложились абсолютно зеркально. И это определяло огромный разброс конкурсов в вузах. Живучая сталинская демагогия в виде лозунгов "незаменимых людей нет", более всего отразившаяся на судьбах интеллигенции, нашла свое выражение и в политике приема студентов в вузы. "Нет незаменимых талантов в математике, нет незаменимых талантов в физике, нет незаменимых талантов в биологии, в индустрии". А раз нет незаменимых, значит, критериями отбора в вузы были не талант, а "политическая грамотность", членство в партии и т. д. Но если в технические вузы и на факультеты точных и естественных наук университетов еще как-то "проскакивала" истинно талантливая молодежь, то на гуманитарных вообще царил произвол. Сюда, понятно, никто не поступал с объективными, неоспоримыми подтверждениями таланта в виде грамот и медалей олимпиад и конкурсов (поскольку таковых не было по большинству гуманитарных дисциплин). Медалисты тоже чаще всего предпочитали другие факультеты. Потому отбор на юридические, философские, педагогические факультеты главным образом основывался на идеологических критериях и на директивах партийных органов. Это нарушало естественное распределение молодежи по критериям их истинной устремленности. И те (даже самые талантливые), кто оказывался за чертой "привилегированных", вынуждены были поступать кто куда -- лишь бы поступить, поскольку престиж высшего образования в стране был очень высок. А результаты неприглядной ситуации во всей ущербности и негативности проявились в анализе данных социологов. Например, в одном из исследований по проблемам учительства социологи опрашивали абитуриентов, поступа ющих в педагогический вуз, готовящий учителей младших классов. Преобладающее большинство в ответах на соответствующий вопрос ответили, что больше всего на свете любят детей, умеют с ними играть, придумывать игры и их планы устремлены только на работу в школе после института. Когда же социологи через два месяца после начала учебного года опросили этих же абитуриентов, только два процента из них подтвердили свои прежние ответы. Остальные выразили желание работать дикторами, редакторами, референтами -- кем угодно из возможного с педагогическим образованием, -- но только не учителями. Они утверждали, что им не нравится работа с детьми и они ничего не умеют с ними делать. Тогда же социологи в отделе Заславской начали изучать проблемы текучести кадров. Со сталинских времен к лицам, часто меняющим работу, формировалось крайне негативное отношение, что выражалось словом "летун". Предполагалось, что "кадры", должны быть счастливы уже тем, что удостоены великой чести, отраженной в знаменитом лозунге: "Кадры решают все". Однако первые же опросы социологов показали, что за ярлыком "летун" чаще всего скрывались самые образованные, самые высококвалифицированные "кадры". В своих ответах на вопросы анкеты они часто дописывали то, что не укладывалось в опросник: о неудовлетворенности условиями и организацией труда, о невостребованности их вузовского образования, о плохих отношениях в коллективах. Социологи на уровне открытия восприняли тот факт, что именно представители интеллигенции даже при невысокой оплате их труда называли зарплату среди причин увольнения на одном из последних мест. Не менее грустная картина открылась социологам при изучении проблемы свободного времени: отсутствие возможностей, либо их минимальный уровень для удовлетворения каких-либо духовных потребностей интеллигенции.       Тогда социологи героически пытались раздвинуть рамки, а точнее, решетки принятой догмы о социальноклассовой структуре общества. Занимаясь "конкретными" (проклятое слово) социологическими исследованиями образа жизни различных социальных групп общества, социологи столкнулись с проблемами, которые прекрасно отразил позже в своей работе "Образованщина" Александр Солженицын. Стало ясно, что то содержание, которое вкладывается в понятие "интеллигенция" официальной статистикой, никак не соответствует истинному его значению. Для определения уровня жизни интеллигенции, ее интересов, потребностей, причин удовлетворенности трудом (либо неудовлетворенности), мотивов выбора профессии и удовлетворенности ею, структуры использования свободного времени и многих других проблем необходимо было, естественно, знать, что же это такое -- "интеллигенция".       В своих поисках социологи исходили из того особого смысла, который вкладывался в понятия "интеллигенция", "интеллигентность" именно в России. Известно, что термин "интеллигенция" появился именно в России в середине XIX века и уже с русского перекочевал в другие языки. В России в это понятие входит нечто иное, более объемное, но трудно передаваемое, чем то, что зафиксировано в словарях, как "умный, понимающий, знающий, мыслящий общественный слой людей, профессионально занимающихся умственным (преимущественно сложным) трудом и обычно имеющих соответствующее, как правило, высшее образование".       Определение понятия "интеллигенция" -- само по себе тема для анализа. В других языках и культурах слово "интеллигент" означает почти то же, что "интеллектуал". В российском понимании, даже высокий интеллектуал, может не пройти под понятие "интеллигент", если в нем нет того "самого" чегото, что имеется в виду при употреблении этого понятия. Любая попытка это оформить словесно затруднительна, однако даже на уровне обыденного сознания каждый в России, кто говорит о ком-то "это интеллигентный человек", вкладывает в это понятие его подлинный смысл. Очевидно, что ближе всего к понятию "интеллигентность" феномен слияния этики и культуры, в котором Альберт Швейцер видел способ достижения прогресса человечества.       Официальные формы статистики, как правило, толковали это понятие широко, исходя из определения интеллигенции как той части общества, которая имеет высшее образование, что позднее очень точно отметил Солженицын. Вместе с тем в обществе работали очень мощные механизмы, направленные на постоянное размывание сути так нелюбимой властями "прослойки" постоянными мероприятиями, направленными против "самовоспроизводства" интеллиген ции. Обнаружив на основании данных статистики, что дети интеллигенции оказываются более конкурентоспособными при поступлении в вузы благодаря более высокому уровню знаний после школы, руководители страны страшно забеспокоились тем, что интеллигенция будет сама себя воспроизводить в поколениях, возродив традиции, черты образа жизни, присущие этой категории людей. Это "страшное", "угрожающее" для властей явление стало причиной принятия в 1969 году постановления ЦК КПСС и Совета министров СССР "Об организации подготовительных отделений при высших учебных заведениях" в целях повышения уровня общеобразовательной подготовки рабочей и сельской молодежи и создания необходимых условий для поступления в высшие учебные заведения". Подготовительные отделения по существу были созданы для "размывания" слоя интеллигенции путем предоставления больших льгот для поступления в вузы представителям рабочей и сельской молодежи, а также освобожденным комсомольским и партийным работникам. Хотя в постановлении отмечалось, что в вузы зачисляются только те выпускники подготовительного отделения, которые заканчивают его на отличные и хорошие оценки, фактически же в вузы автоматически принимались все, кто был принят на подготовительное отделение, в результате чего сокращалось число мест в вузах для тех, кто поступал туда на общих основаниях. Параллельно с этим идеологическая работа была направлена на дискредитацию преемственности профессий среди интеллигенции. "Потомственный сталевар", "потомственный рабочий" -- это звучало "гордо", а "потомственный адвокат, врач, инженер, учитель", а тем более "династия" врачей, юристов и т. п. звучало почти крамолой. Таким образом, осуществлялось, с одной строны, искусственное притягивание к интеллигенции людей, никакого отношения ни по системе ценностей, ни по образу жизни, ни по установкам к интеллигенции не имеющим, а с другой, -- наоборот, осуществлялось отторжение от интеллигенции тех, кто мог принадлежать к ней по праву семейных традиций, уровня образования, культуры, нравственным принципам. Выпускники вузов из интеллигентных семей, как правило, пройдя через "чистилище" сельских либо провинциальных мест работы (школы, дома культуры, промышленные предприятия), по существу вынуждены были растворяться в новой для них среде, утрачивая за три (а иногда и более) года обязательной отработки там после диплома интеллигентские привычки и связанные с ними материальные и духовные потребности.       Исследования социологов показали вопиющие противоречия образа жизни провинциальных и особенно сельских специалистов (врачей, учителей, работников культуры). Они обнаружили, что эти специалисты мало отличаются по уровню своих интересов от обычных колхозников. Чтобы как-то раздвинуть рамки закостенелой схемы изучения социальной структуры, социологи предложили некий компромиссный вариант, назвав этот обнаруженный ими социальный слой "интеллигенткрестьянин". Они исходили из того, что, поскольку человек с высшим образованием в соответствии с официальной установкой неизбежно должен быть отнесен к категории "интеллигенция", но по существу, по содержанию жизни он -- крестьянин, то введение этого нового понятия позволит забить тревогу по поводу убогой жизни сельской интеллигенции, об отсутствии возможностей у нее для удовлетворения элементарных духовных потребностей, которые в силу этого либо деградируют, либо исчезают. Исчезновение потребности в культуре, в повышении образования, чтении и т. д. в конечном счете приводит к снижению интеллектуального и образовательного уровня специалистов, а это, по законам заколдованного круга, ведет к более низкому уровню образования, здравоохранения и культуры в сельской местности. При обследовании индустриальной сферы социологам открылись противоположные явления. С одной стороны, использование не по назначению интеллектуального и образовательного потенциала инженернотехнической интеллигенции способствовало тому, что по образу жизни они часто не отличались от рабочих. С другой стороны, влияние научнотехнического прогресса, всеобщее обязательное среднее образование приводили к тому, что многие рабочие по образу жизни и системе ценностей обретали характеристики, свойственные интеллигенции. Потому социологи ввели понятия "интеллигентрабочий" и "рабочийинтеллигент". Глядя на весьма довольных собой участнков "Кинопанорамы", Инга Сергеевна вспоминала, как смельчакисоциологи своими же коллегами"догматами" были жестоко "побиты", когда они объявили о своих "находках". Одни их обвиняли в посягательстве на "классические" ленинские критерии в понимании классовой структуры при социализме. Другие им бросали упрек в том, что в то время когда уже начала "зиять" "однородность" нашего общества, они де выискивают какие-то надуманные факты его дифференциации. Тогда же социологи сделали попытки использования в исследованиях категории "качество жизни", чтоб раскрыть хоть немного истинную суть "высоких показателей количества" везде и во всем. Идеологическая машина тут же заработала против употребления в советской социологии этой категории, и потому официальная точка зрения, зафиксированная даже в философском энциклопедическом словаре, состояла в том, что философымарксисты должны отвергать "апологетические буржуазные концепции качества жизни, вскрывая их классовую сущность и критикуя методологическую несостоятельность попыток подмены проблематики уклада, уровня, образа жизни одними лишь узко взятыми и тенденциозно трактуемыми проблемами качества жизни". Столичные телезвезды на экране отвлекали Ингу Сергеевну от этих воспоминаний ироническими ремарками в адрес уезжающей интеллигенции без малейшей попытки анализа причин этой драмы для людей и для страны. "Неужели опять из среды интеллигенции будут отслаиваться те, кто будут претендовать на роль экспертов по формированию "принципов"? Неужели нас ничему не учит история?" -- с чувством горечи, разочарования и тревоги она выключила телевизор и решила наконец пойти спать. Но тут раздался телефонный звонок. Звонила Анюта, чтоб сообщить последние новости. Вопервых, Игорь звонил в Штаты и профессор Флеминг его предупредил о том, что ему необходимо немедленно задействовать грант, и, если Игорь не явится в ближайшее время, он будет себя считать свободным в принятии соответствующего решения. Кроме того, дочь дополнила свой рассказ тем, что в институте начинается все так, как и следовало ожидать. На Игоря никто не смотрит. Его игнорируют, вероятно, уже многие знают о том, что его сократят.       -- Ничего, ничего, доченька. Не отчаивайся, -- сказала нежно мать, скрывая страдания. -- Знаешь, так бывает, что именно когда совсем плохо, что-то начинает резко меняться к лучшему. У жизни есть своя логика, и, если человек заложил какие-то зерна, они обязательно прорастут. -- Ладно, мамочка, -- сказала дочь снисходительно, -- ты у нас без философии не можешь. Но я боюсь, что сейчас философия нам вряд ли поможет, и я, честно говоря, не знаю, что делать. Мне страшно. -- Ну, доченька, что значит страшно, -- моляще произнесла мать. -- Ты же не на необитаемом острове. Мы ведь все вместе. Мы чтонибудь придумаем. -- Мамочка, что мы придумаем? -заплакав, с отчаянием произнесла дочь. -- Мне страшно за Катюшку. Если б ты видела нашу больницу. Сейчас в Москве, говорят, эпидемия дифтерита. Мне страшно, я тебе не хотела рассказывать. В прошлый раз, когда детям должны были делать очередные прививки, я сказала врачу, что папа мне привез Из-за границы разовые шприцы и что я прошу о предстоящей прививке поставить меня в известность заранее, чтоб я принесла разовый шприц для Катюшки. А врач мне знаешь что сказала? "Чем ваш ребенок лучше других?" Нет, ты только представь: она не порадовалась, что хоть одного ребенка со стопроцентной гарантией можно уберечь от инфекции СПИДа. Нет, она прониклась завистью к моему ребенку. Мне страшно. Мне кажется, что перед нами стоит огромная стена какой-то злой силы, которая вотвот обрушится на нас. -- Анюта, я требую прекратить это. Никакой стены. Тебе сейчас очень трудно. Но посмотри вокруг. Происходят огромные необратимые перемены. На их волнах всплывает пена в виде негодяев и бюрократов, жуликов, спекулянтов. Но прежде всего перемены тем и характерны, что они рождают новое, смелое, дерзкое, неожиданное. И это уже есть повсюду. Я уверена, что мы решим все наши проблемы. -- Мамочка, я тебя прошу, стань ты наконец на реальную почву. Перестань быть идеалисткой.       -- Доченька, послушай меня, может я и идеалистка, как ты говоришь, но тогда я благодарна этому своему качеству, ибо только оно мне помогало в жизни. Только вера в реализуемость задуманного помогала преодолевать невозможное, так как вера в возможность того, о чем мечтаешь, является главным стимулом, основой жизнестойкости. А сейчас ты сделаешь следующее. Не сердись, я ведь никогда тобой не повелевала, -- засмеялась мать. -- А сейчас приказываю: ты подойдешь к зеркалу, посмотришь, как ты красива, и улыбнешься себе. Потом возьмешь на руки Катюшку и улыбнешься ей. Потом пригласишь своих друзей Васильевых со второго этажа. Наверняка у вас еще коечто осталось с пятницы, и вы будете продолжать банкет в мою честь. Поверь, ничто так не помогает выживать, как праздники. И чем труднее, тем больше человеку нужен праздник, потому что праздник -- это утверждение радости бытия. Я вижу как ты уже улыбаешься. Вот и хорошо. Завтра позвоню. Целую. x x x       Последний день командировки прошел напряженно, и Инга Сергеевна с помощью Ирины и ее "девочек" оформила почти все бумаги для отправки диссертации в ВАК. После этого они организовали небольшой девичник и по традиции пошли в кафе "Паланга" на Ленинском проспекте, недалеко от гостиницы. Эти замечательные, умные женщинысоциологи и философы очень любили свою "заезжую" коллегу, а она нежно с благоговением относилась к ним и бесконечно ценила их дружбу. За разговорами во время трапезы они не успели оглянуться, как пролетело время, и Инге нужно было торопиться в гостиницу, где было заказано такси для отъезда в аэропорт. Коллеги пошли с Ингой в гостиницу, помогли ей упаковать дорожную сумку и, проводив до такси, стояли у крыльца гостиницы, пока машина не скрылась из виду. За окном машины прекрасная вечерняя Москва с очертаниями высотных зданий убегала все быстрей и быстрей. Одетые в леса здания создавали атмосферу подобную той, что бывает в доме во время ремонта, когда дискомфорт беспорядка нивелируется ожиданием новизны, чистоты, свежести и праздничности, которые неизбежно наступают после него. "Уже более двадцати лет моя жизнь непосредственно связана с Москвой. И в периоды удач и трудностей, успехов и разочарований всегда этот город внушает мне оптимизм и радость бытия. Сколько работ, дополнительных дел и поручений я готова была делать всегда, чтоб только иметь повод и право ездить в Москву. Вся моя жизнь была словно подготовкой к тому, чтоб потом когданибудь, когда здесь обоснуется Анюта, жить в Москве всем вместе", -думала она и ностальгические слезы по утраченной стабильности и ясности навернулись на глаз. А из включенного таксистом радио какие-то девицы страстно в своей песне умоляли "американбой" увезти их в Америку. По прибытии в аэропорт она, зайдя в туалет и увидев в зеркале свое распухшее от слез лицо и красные глаза, молча взмолилась: "Только бы никого не встретить из знакомых. Наши академгородковские любят летать этим рейсом -- утром можно еще успеть на работу после прилета. Только бы мне повезло ни с кем не столкнуться здесь". x x x       Ее место оказалось средним в трехместном ряду. У окна уже сидел пассажир. Она быстро сняла пальто, поставила под сиденье дорожную сумку, села в кресло и закрыла глаза. Всегда нагружая себя, как она сама говорила, "по двадцать восемь часов в сутки", привыкшая быть занятой до предела, она потому именно и любила перелеты, что они дарили четыре часа "ничегонеделания" -- жизни без звонков, обязанностей, запросов и ответов. И сейчас в этом уютном, чистом салоне она почувствовала комфорт и успокоение. Звучала очень мелодичная песня, исполняемая Боярским. "Хорошо, что повезло и никто не встретился, -- размышляла она. -- Мой ужасный вид мог вызвать недоумение у любого знакомого. Никто никогда меня не видел в таком неприбранном виде, уж сколько лет я не выхожу из дому с ненакрашенными ресницами и губами". Накрыв глаза белым шарфом, она сложила руки на груди, вытянула ноги и приготовилась ко сну. В это мгновенье она почувствовала прятный аромат свежести и легкое прикосновение локтя кого-то осторожно севшего справа. Открыв глаза, она увидела рядом с собой академика Остангова. Едва усевшись, он расположил на коленях дипломат и доставал какие-то бумаги, очевидно, настроившись работать. Инга Сергеевна замерла в волнении, снова закрыла глаза, испытывая почти отчаяние от столь неуместного соседства.       Она узнала о Кирилле Всеволодовиче Остангове примерно семь лет назад, буквально с первых дней его приезда в Академгородок. Встретила она его впервые на какомто совещании, где он сидел прямо напротив нее, и они волейневолей встречались взглядами. С тех пор они неоднократно пересекались в Доме ученых и на различных совещаниях, но никогда не были непосредственно представлены друг другу, ни разу не обмолвились друг с другом ни одним словом. Когда он, приглашенный из Москвы, приехал в Городок, его имя сразу стало обрастать легендами. Тогда ему было (по слухам) лет пятьдесят пять. Высокий, стройный, с густой красивой шевелюрой чернобурых волос, с сохранившимися (редкое исключение) аристократическими манерами, к тому же прекрасный оратор, он сразу обратил на себя внимание всех и особенно женщин. Среди тех из них, кто "охотился" за академиками, он немедленно занял в их имевшемся, по слухам, списке первое место. Надежды и стимулы, очевидно, придавало то, что Остангов приехал без жены, с какой-то немолодой, некрасивой дальней родственницей, выполнявшей в его доме роль "домоправитель ницы". Говорили, что он был женат на своей сокурснице, очень красивой, умной женщине, которая ради него бросила свою карьеру, воспитывала двоих сыновей и помогала ему во всем. Остангов очень рано достиг успехов в науке и сделал блестящую карьеру. Согласно слухам, Остангова с женой, кроме всего прочего, объединяла любовь к альпинизму. Каждое лето они вдвоем отправлялись в горы. В последний раз он поехать не смог Из-за чрезвычайно важной международной экспедиции, совпавшей по времени с походом, и жена поехала одна в составе их постоянной, спаянной многолетней любовью к спорту группе. Там произошло какое-то несчастье, и она погибла. Он очень страдал, считая себя виновным, вырастил детей, поженил их и, оставив им свою квартиру в Москве, приехал в Академгородок. Он так и жил один, не давая повода судачить о подробностях своей личной жизни. Остангов обладал удивительным воздействием на сталкивающихся с ним людей, какой-то особой аурой, под воздействием которой возникало желание казаться лучше и умней. Вот и Инга Сергеевна начала испытывать необъяснимое волнение, оказавшись рядом с ним. "Что это я, в самом деле, -- подумала она, -- неужто устала до такой степени, что любой внешний раздражитель способен вывести меня из равновесия. Надо постараться уснуть. Через несколько часов на работу. Она закрыла глаза, пытаясь определить последовательность выполнения дел, которые ее ждут дома. Но воспоминания о событиях пережитых за прошедшие дни в Москве перехлестнули все ее мысли, и, охваченная страданиями за дочь, она совсем забыла о взбудоражившем ее соседе. "Чего я достигла в жизни, -- если я ничем не могу помочь своей дочери? Но ведь я честно трудилась, преодолевала непреодолимое. Почему же я чувствую себя банкротом, нищим, никчемным человеком, у которого ничего нет. Мои родители гордились тем, что я вырвалась без всяких блатов и денег -- сама, честно. Они были счастливы, что я буду жить на другом уровне. "Твои дети, -- говорил папа, -- будут жить уже другой, понастоящему красивой жизнью. Они будут детьми профессоров!" И вот она -- "красивая" жизнь Анюты -- в этом чудовищном общежитии. А теперь она не видит иного выхода, кроме как уехать. И она уедет. И что потом: будет разбита семья, и мы обречены на разлуку. Почему? Кто виноват? Можно ли найти виновного? А ведь Юра здорово сказал про презумпцию невиновности". Вдруг кто-то сзади, постучав по спинке сиденья, раздраженно сказал: -- Девушка, разве вы не слышали? Верните сиденье в исходное положение. Я Из-за вас не могу установить столик. Сейчас принесут завтрак. -- Ох, простите, -- сказала она, обернувшись, и тут же поймала на себе сочувственный взгляд академика. -- Что устали? Я вообще-то не люблю ночной рейс, но мне необходимо срочно быть в Городке, -- произнес он спокойно, естественно, дружелюбно. Она смущенно улыбнулась, ничего не ответив, и принялась устанавливать свой столик. -- Я вас видел на нескольких совещаниях, но так и не понял, какую область науки вы представляете, -вновь обратился к ней академик. -- Я занимаюсь социологическими аспектами здоровья человека и принимала участие в разработке некоторых аспектов программы "Сибирь". Потому была участницей тех совещаний, на которых мы с вами встречались.       -- А кто ж вы по профессии, медик? -- Нет, это одним словом не объяснишь. Я закончила юридический. Потом судьба меня привела к социологам, и я защитила кандидатскую по социологии. Потом меня пригласили в комплексный проект, где однин из разделов был посвящен проблемам демографии и здоровья человека. Но сейчас я могу констатировать, что я своей главной специальности юриста старалась не изменять и всюду в свои исследования включаю правовые аспекты. Ведь право -- оно, как медицина. Оно тоже призвано осуществлять профилактику и лечить, но только от социальных болезней. Я очень люблю эту сферу знаний. Я стараюсь работать на стыке права и гуманитарных наук. -- А что вас более всего занимает сейчас на стыке права и гуманитарных наук? -спросил несколько игривым тоном академик. В это время стройная стюардесса, одарив академика ослепительной улыбкой, умело, как эквилибрист, швырнула на каждый столик какието безобразные пакеты, извинившись за то, что на кухне (неизвестно какой) ремонт и потому у них нет посуды. Чтоб выиграть время для обдумывания ответа, Инга Сергеевна стала усердно рассматривать содержимое пакета: кусок некрасивой непонятного цвета и запаха колбасы, похожий на простое банное мыло плавленный сырок, булочка, и вечный аэрофлотовский коржик с арахисом. -- Итак, я вас слушаю, -- сказал с улыбкой Остангов, умудрявшийся и это безобразие под названием "завтрак" есть элегантно и красиво. -- Меня волнует, -- начала она протяжно, на ходу подбирая слова, -ответственность общества по отношению к гуманитарной интеллигенции и ответственность гуманитарной интеллигенции по отношению к обществу и роль принципа презумпции невиновности в этих вопросах. -- Да? -- спросил он, высоко подняв брови. -- А что же конкретно? -- В основе принципа презумпции невиновности, -- ответила Инга Сергеевна, -- лежат демократические идеи защиты человека от произвола и бесправия, и в уголовном праве он играет очень важную роль. Но этот принцип оказывает существенное влияние на общественную жизнь и отношения между людьми в гражданской сфере, и это не всегда срабатывает во благо добродетели... -- Что вы имеете в виду, -спросила академик, серьезно посмотрев на собеседницу?       -- Что я имею в виду, -- на мгновенье задумавшись, сказала Инга Сергеевна, -- ну... общеизвестно, что мораль и право -- очень тесно взаимосвязанные и взаимообуслов ливающие другу друга понятия. И правовой принцип презумпции невиновности оказывает влияние на моральнонравственные критерии отношений между людьми. Что бы мы, людичеловеки, ни делали, для нас важно только одно, чтоб нас не признали виновными: кто-то провоцирует войны и конфликты, межнациональную рознь, ктото безответственно относится к природе, кто-то безответственно относится к своим детям, к родителям, кто-то ставит фильмы, притупляющие сострадание к человеческим страданиям, смерти, насилию, кто-то выращивает урожаи с помощью вредных для здоровья химикатов и еще огромное множество каких-то "ктото", которые губят наше здоровье, делают что-то, что прямо или косвенно оборачивается против человека, и этот кто-то не боится, что ему предъявят за это счет, обвинение (по нравственным либо юридическим законам), потому что по большому счету человечество не выработало четких критериев ответственности за это. А раз нет критериев, значит, трудно доказать виновность виновного. А раз виновность не доказана, то согласно презумпция невиновности этот кто-то либо эти кто-то имеют право считаться невиновными. А уж со своей совестью он (либо они) какнибудь совладает. И это самое страшное. -- Инга Сергеевна сдела небольшую паузу и продолжила: -- Изучая проблему взаимодействия социального и биологического человека, я прониклась тревогой, которую бьют многие гуманисты о будущем человека. Еще двести лет назад французский мыслитель Боннод написал трактат под таким названием: "Degradationde j'espece humaipar l'espece humaine"... -- Что означает: "Люди как вырождение человеческого рода". Я правильно перевел? -- спросил Остангов, повернувшись к ней с улыбкой. -- Да, совершенно верно, -- ответила она, приняв как должное его знание иностранного языка. -- Почему произошло так, что люди сами становятся причиной своего вырождения? Потому что мы, люди, часто не ведаем, что творим, и сами себя прощаем за все содеянное, и даже научнотехничский прогресс обращается в свою противоположность для судеб человечества. Ну, например, мы знаем о проблемах экологии. Это последствия прагматичного вторжения в природу. А сейчас нависла угроза нечто подобное сделать с человеком. Еще генетик Дубинин остерегал в отношении увлечений идеей об искусственном "разведении гениев". Допустим, говорил он, мы выведем массу гениев соответственно нашему представлению о содержании понятия "гений". А как отнесутся люди будущего к нашим фантазиям на тему "о природе человека"? Может, у них, у будущих, будут иные критерии гения и они проклянут нас, сегодняшних. Ведь страшно то, что мы сделали с окружающей средой, и то же может произойти и с природой человека, а ведь попытки вторжения в природу человека уже имеют место быть. -- Как я погляжу, вы совсем ничего не едите, -- перебил ее с заботой в голосе Кирилл Всеволодович. -- Это Из-за меня, я вовлек вас в беседу. -- Нет, нет, Кирилл Всеволодович, -- сказала Инга Сергеевна, внутренне недовольная тем, что ее прервали в тот момент, когда она вошла во вкус, -- вовсе не Из-за вас. Просто мы с коллегами перед вылетом пообедали, и я совсем не хочу есть. Так вот, раз уж вы меня завели, я доскажу. Ведь мы, философы, -- такие, с нами лучше не связываться.       Уделяя всегда большое внимание своему внешнему виду, сейчас она ни на минуту не забывала о ненакрашенных ресницах, что немного угнетало ее и потому, разговаривая с Останговым, она избегала смотреть в его сторону, спасаясь игрой с безобразным пищевым пакетом, который не выпускала из рук. В это время красавицастюардесса подъехала с контейнером прохладительных напитков и выдала каждому, кто желал, голубые пластмассовые чашечки с искрящимся газированным питьем. Глотнув напиток, Остангов посмотрел на свою собеседницу поотечески тепло и нежно и сказал: -- Я вас внимательно слушаю. -- В современном обществе существует удивительный парадокс. Суть его в том, что все основные явления общественной жизни (от создания оружия до создания фильмов) по масштабам их воздействия носят глобальный характер. Но при этом, -- продолжила Инга Сергеевна, -- нет какой-то общепланетарной гуманитарной концепции их использования.       -- Но, кто же, -- спросил Остангов, -- должен эти критерии вырабатывать? Кто-то стоящий над обществом? -- Да, да, -- произнесла она взволнованно, заливаясь краской. -- И этим "ктото" должна быть ФИЛОСОФИЯ . -- Она посмотрела на академика в упор, забыв о ненакра шенных ресницах, и, встретив его внимательный взгляд, продолжала: -- Философия, чем она является по сути, -- это любовь к мудрости.       -- Но такие идеи не новы, они уже были в истории человечества, -отметил Остангов. -- Такие идеи разрабатывал еще Конфуций и его последователи. Известна конфуцианская идея аристократии достоинств, талантов и просвещенного разума. Центральное место в учении Конфуция занимала концепция жэнь (человечности) -- закон идеальных отношений между людьми в семье, обществе государстве -- в соответствии с принципом "чего не желаешь себе, того не делай другим". Один из наиболее известных представителей конфуцианства Сюньцзы считал главными звеньями управления обществом, государством справедливые приказы и любовь к народу, уважение к ученым, почитание мудрых и привлечение к государственным делам способных людей, а критериями правления -- справедливость и мир. А концепция эпохи Просвещения, как вы знаете, основывалась на идее "научного миропонимания", согласно которой философии отводилась роль выявления всех связей мироздания. Французские материалисты эпохи Просвещения уповали на "разумность человека", которая поможет ему найти путь к всеобщему благоденствию.       Отметив про себя (удивившее ее знание философии Останговым) Инга Сергеевна дополнила: -- Так и Платон еще утверждал, что "пока в государствах не будут философы царствовать", или цари, "удовлетворительно философствовать", род человеческий не избавится от зла. Я понимаю, что то, что я говорила не ново и идеи эти уже были. Но тогда степень их влияния на реальные исторические процессы могла и не быть настолко значимой, как сегодня. У человечества было еще все впереди, у него было время для раздумий и было мало опыта для проверки полезности тех или иных теорий. Сейчас же времени нет, но есть большой опыт, на основе которого оно может подвести итог и дать оценку тех или иных теорий, концепций общественного развития. И если некоторые теории были отвергнуты практикой жизни, а другие, наоборот, легли в ее основу, это еще не значит, что человечество сделало именно тот выбор, который был необходим. -- Может, вы устали и хотите немного отдохнуть, -- спросил Остангов, повернувшись к ней всем корпусом. -- Я вас изрядно утомил. Не забудем, что сейчас ночь, а ведь нам осталось лететь совсем недолго, чуть более часа. -- Спасибо, Кирилл Всеволодович, я совсем не устала, -- сказала она, улыбаясь. -- Я рада, что у нас состоялся этот разговор. То, о чем я сейчас говорю, еще не отшлифовано в моем представлении, а вы в этом случае -- просто незаменимый оппонент: вы не философ. Ну не работаете непосредственно в философии (скажем так), -поправила она себя, -- хотя, судя по всему, к философии не совсем равнодушны, и потому ваш взгляд как бы человека со стороны мне очень полезен. -- В таком случае, я чувствую на себе неслыханную ответственность и буду беспощадным оппонентом, ведь мы с вами решаем судьбу человечества, не так ли? -- засмеялся академик. -- Я думаю, -- сказала Инга Сергеевна, -- что человечество рано или поздно придет к пониманию необходимости создания такого общепланетарного органа, который будет своего рода всемирным экспертом, определяющим критерии развития общества. -- И вы полагаете, что это не утопизм? -- спросил Остангов с оттенком скептицизма. -- Вся история человечества -- войны, противоречия и так далее. -- Вы правы, -- сказала Инга Сергеевна. -- Но сейчас другое время. Сейчас настало время новой всемирной революцию. -- Так что, опять на баррикады? -- спросил академик, прищурив в улыбке глаза. -- Нет, нет, это должна быть мирная революция, направленная на утверждение общечеловеческих принципов гуманизма, нравственности и культуры повсеместно в обществе и прежде всего во властных структурах. Эта революция должна быть подобно научнотехнической, когда постепенно шла замена старого новым повсеместно в технологиях, в оборудовании.       -- Это, насколько я понял, близко к американскому философу Данэму с его концепцией "очеловечивания бюрократии"... Но как это можно сделать? Попробуйте сейчас сменить одного на другого, либо заставить кого-то сменить политические амбиции на чисто гуманитарную ориентацию. Что, всеобщая гражданская война? -- Нужно просветить народы, чтоб они выдвигали и выбирали только тех, кто будет отвечать соответствующим требованиям. Помните, у Льва Толстого: если зло всегда объединяется, то добру нужно делать то же самое. Я точно цитату из "Войны и мира" не помню, но смысл ее примерно таков. -- Вы, как мне кажется, находитесь под сильным влиянием идей конфуцианства. Там тоже было что-то вроде государственных экзаменов, через посредство которых отбирались "благородные мужи". -- Возможно, все, что я говорю, -- это сплетение сведений из разных источников. Но я сама все более заражаюсь этими идеями. Нужно, чтоб каждый человек на земле, а тем более политик, общественный деятель чувствовал свою ответственность за все происходящее и не уповала на презумпцию невиновности. -- Инга Сергеевна на мгновенье остановилась, приложив обе ладони к к своему пылающему лицу. -- Ну вот, благодаря философскому семинару время пролетело незаметно, и нам уже рекомендуют пристегнуть ремни, -- сказал Кирилл Всеволодович игриво и ловко пристегнул свой ремень. В это время по радио объявили о скорой посадке.       Все пройдет: и печаль и радость, Все пройдет, так устроен свет. Все пройдет, только верить надо, Что любовь не проходит, нет, -- снова запел Михаил Боярский песню, под которую Инга Сергеевна собиралась крепко заснуть четыре часа назад. -- Вас встречают в Новосибирске? -- спросил академик, заглянув ей в глаза. -- Нет, я предупредила мужа, что возьму такси, отвезу домой ненужные вещи, а потом -- сразу же на работу. x x x       Самолет незаметно приземлился, и пассажиры, как обычно, несмотря на требования и просьбы экипажа подождать на местах до полной остановки двигателя, выхода экипажа и подачи трапов, повскакали со своих мест, чтоб быстро одеться и помчаться к выходу. Академик Остангов спокойно встал со своего места, подал даме пальто, сам надев светлосерый элегантный утепленный плащ, такого же цвета шляпу и тонкий шерстяной темносерый в белую клетку шарф, взял дорожную сумку Инги Сергеевны, свой дипломат и, пропустив ее вперед, остановился, ожидая, как все, разрешения на выход. После утомительной стоянки они вышли наконец на улицу, где было холодно, ветрено и все напоминало о том, что "красная", теплая, праздничная Москва сменилась "серым" холодным будничным Новосибирском.       Инга Сергеевна по привычке остановилась на взлетном поле в ожидании автобусика, едущего в аэровокзал. Уж сколько лет ее жизнь связана с частыми перелетами в любое время года, и не вспомнить случая, чтоб в жару ли, в страшный мороз, пургу или проливной ливень этот автобус ожидал пассажиров у трапа самолета. Нет, всегда только наоборот: уставшие от полета пассажиры, старики и родители с малютками вынуждены стоять в ожидании этого жутко примитивного транспорта, словно всем своим видом, демонстрирующего полное пренебрежение к пассажирам.       Как только она остановилась, Остангов, осторожно прикоснувшись к ее локтю, предложил ей следовать с ним к его машине, которая стояла в ожидании хозяина недалеко от трапа самолета. Инга Сергеевна, благодарно улыбнувшись, пошла с ним. Мокрый снег с ветром при ее легком бархатном пальто и сапогах на высоченных каблуках вызывали единственное желание куданибудь спрятаться, где тепло и сухо. Академик дружески поздоровался с водителем и со словами: "С нами сегодня гостья" открыл Инге Сергеевне заднюю дверцу, подождал, пока она усядется и привычно сел рядом с водителем. Остангов, очевидно, изрядно уставший, углубившись в себя, молчал. А Инге Сергеевне в теплом, чистом салоне машины было так хорошо и уютно, что даже эта ужасная всегда тягостная дорога из аэропорта Толмачево в Академгородок сейчас показалась приятной и короткой. Когда они въехали в Академгородок, Кирилл Всеволодович сказал водителю: -- Сейчас доедем до моего дома, затем отвезешь Ингу Сергеевну домой. Там ее подождешь, сколько понадобится, и отвезешь на работу. Ко мне можешь подъехать к одиннадцати. Вы не возражаете? -- заключил он, повернувшись к Инге Сергеевне с улыбкой. -- Большое спасибо, Кирилл Всеволодович, -- ответила она, растроганная таким вниманием академика. В это время машина остановилась возле двухэтажного коттеджа. Остангов, выйдя, открыл заднюю дверцу и, протянув Инге Сергеевне руку, сказал: -- Благодарю за интересную беседу. Желаю вам успехов и всего доброго. Затем академик направился к калитке дворика своего дома, а водитель, ничего не сказав, тут же развернулся и, уточнив у Инги Сергеевны ее адрес, молча повел машину к ее дому. x x x       Когда машина отъехала, Ингу Сергеевну сразу охватило чувство неудовлетворенности собой, усталости и сожаления об этой неуместной встрече. "О чем я только не болтала -- какой-то бред. Несформировавшиеся мысли... -размышляла она с чувством брезгливости к себе самой. -- Только бы не пересекаться с Останговым подольше, чтоб он забыл об этой болтовне". Терзаемая этими мыслями, она не заметила, как подъехала к дому. Поблагодарив водителя и пообещав вернуться не долее чем через пятнадцать минут, она побежала на четвертый этаж. Муж с приготовленным кофе уже ожидал ее. -- Ты, очевидно, сразу поймала такси, если тебе удалось так быстро приехать, -сказал он радостно целуя ее и вручая с порога огромный букет. -- Знаешь, мне повезло. Меня подвез академик Остангов. Мы с ним летели вместе, -- ответила, она быстро переодеваясь.       -- Да?! -- воскликнул муж, идя за ней по квартире. -- Это на него похоже. Он -- удивительный человек. -- Всевсе, Сашенька, убегаю, -- сказала она, глотнув кофе. -- Мне неудобно задерживать водителя. Вечером поговорим. -- Вечером идем ужинать в Дом ученых, а завтра у нас гости. -- Хорошо, хорошо. Я позвоню тебе на работу, -- сказала она с нежностью и выбежала за дверь. Когда Инга Сергеевна переступила порог вестибюля четырехэтажного здания, где размещался их институт, она увидела тут же на стене напротив входной двери большой плакат с поздравлением в ее честь. Осознание значимости происшедшего в ее жизни события пришло к ней впервые за все дни с момента защиты. Весь день прошел, как водоворот встреч, звонков, поздравлений, признаний заслуг ее таланта, трудолюбия и авторитета. В какой-то момент, когда она на минуту осталась одна в своем кабинете, чувство страха охватило ее. "Может, это -- сон, может, это -- не со мной?" -подумала она в тревоге. Но нет, все было явью, все было с ней, все было необратимо, ибо защита состоялась, все эти цветы, подарки, это выражение уважения на лицах, рукопожатия, этот лежащий перед ней на столе том ее диссертации.       Где-то часа в три раздался очередной звонок. Инга Сергеевна, опомнившись от унесших ее куда-то размышлений, взяла трубку. -- Алло, Инга, здравствуй. -- Здравствуйте, -- ответила Инга Сергеевна, пытаясь вспомнить, кому принадлежит этот кого-то очень отдаленно напоминающий голос. -- Инга, не пытайся угадать, кто это. Не угадаешь. Это Лина. Лина -- твоя подруга. Не удивляйся, что я звоню. Я все годы думала о тебе, о том, что случилось... -Лина заплакала. -- Лина, Лина, не плачь. Ну что старое вспоминать, -взволнованная и растерянная этим звонком говорила Инга Сергеевна. -- Я очень тронута тем, что ты решила меня поздравить! -- Поздравить? -- спросила сквозь слезы Лина. -- Я не знаю, с чем тебя поздравить. Прости. Я позвонила совсем по другому поводу. Поверь, я бы просто так не позвонила. Но я знаю, что ты благородный человек. Ты выше всей мерзости, и ты откликнешься на мою просьбу. Мне необходимо поговорить с тобой, только с тобой. Олег сейчас в командировке в Москве, я одна и свободна в любое время. Когда сможешь -позвони. -- А что случилось, Лина? Скованный рыданиями голос Лины замолк и щелкнула положенная трубка. Инга Сергеевна продолжала сидеть в недоумении, держа трубку у уха. -- Инга Сергеевна, я вам звонила -- у вас занято. Вас приглашают к руководству, -- сказала вошедшая в этот момент секретарь института, немолодая располневшая строгая женщина. -- Извините, -произнесла растерянно Инга Сергеевна, -- когда? -- Сейчас прямо. -- Хорошо, одну секундочку. -- Она встала, посмотрелась в зеркало и, поправив чуть волосы, быстро вышла вслед за секретаршей.       В кабинете директора нового института, образованного недавно из одного из отделов большого комплексного института, сидел директор, его заместитель и заведующий отделом, в который входил руководимый ею сектор. Когда она вошла, лица мужчин озарились восхищенными улыбками и все стали поздравлять ее, целуя руку.       -- Мы слышали, -- сказал директор, -- защита прошла блестяще, что подтверждает актуальность, важность и высокий уровень твоих исследований, Инга. Мы тут посовещались и решили организовать специально "под тебя" самостоятельный отдел комплексных исследований. Мы предполагаем, что, с одной стороны, вы будете продолжать заниматься тем, чем ты занималась все эти годы, то есть твоими исследованиями, с другой -- будете координировать все исследования в этой области в нашем регионе. Ведь наш институт головной. -- Спасибо, Петр, -- произнесла Инга смущенно, -- я даже не знаю, что сказать. -- А что говорить? -- сказал, улыбаясь и облокотясь на спинку кресла, директор. -- Сейчас время для таких, как ты. Мы хотим, чтоб ты развернулась. Ведь все годы ты научноорганизационной деятельностью занималась в основном на общественных началах. А теперь вы получите статус базового отдела для научнокоординационного совета, руководить которым будет кто-то из академиков. -- Спасибо, -- сказала Инга снова. -- Конечно, это откроет много новых возможностей. Мы теперь сможем создать комплексные исследовательские проекты с разными подразделениями, как в Сибири, так и в Союзе, организовывать всесоюзные, международные конференции, готовить документы в правительственные органы для принятия решений! -- Вот и прекрасно. Постарайся подумать над проектом программы, который нужно будет вскоре представить на ученый совет, -- сказал директор и, встав снова, пожал ей руку. Все остальные так же встали, улыбаясь, и Инга Сергеевна счастливая вышла. Она шла по коридору, и счастье признания было так велико, что у нее кружилась голова. Сейчас она упрекала себя в том, что колебалась, когда принимала решение перейти в это подразделение, делившегося тогда старого института на три новых самостоятельных. Ее колебания были обусловлены тем, что она почему-то недолюбливала назначенного на должность директора института Петра Ильича Иванченко, которого все всегда называли Чайковским Из-за совпадавших имени и отчества и увлеченности сочинением песен, которые он сам исполнял под гитару. Когда они работали в параллельных отделах, взаимонезависимы друг от друга, -- это ни на что не влияло. Но признать в нем директора института Инга Сергеевна никак не могла. Чайковский не мог не чувствовать ее нерасположения. Поэтому, когда он все же предложил ей войти со своим сектором в состав института, она была очень удивлена и долго колебалась. Однако хлопоты, связанные с предзащитой, не позволяли тратить время на раздумья и усилия, тем более что остальные сотрудники ее сектора считали, что они больше впишутся именно в этот институт, чем в два других. Когда она вернулась в свой кабинет после сообщенного ей решения дирекции, там уже было все готово к торжественному чаепитию. Весь сектор собрался вокруг ее стола, и за чаем с вкусными пирожными, приготовленными ее коллегамиженщинами собственноручно, она рассказала им все о защите, о решении дирекции. Эта новость всех взбудоражила, и чаепитие проходило в оживленных дебатах о перспективах, открывающихся перед ними... Когда чаепитие было завершено, все в приподнятом настроении пошли вместе домой, проводив свою начальницу к Дому ученых, где ее ожидал Александр Дмитриевич. Во время ужина Инга Сергеевна рассказывала мужу взахлеб о событиях дня, о поздравлениях, о теплых словах в свой адрес и о перспективах, которые открываются перед ней в связи с решениями дирекции. -- Я считаю, что все закономерно, -- сказал муж после того, как она завершила пересказ событий этого дня. -- Ты все это заслужила, заработала. Сейчас у тебя появится масса новых возможностей.       -- Да, да! -- оживленно подтвердила она. -- Мы сможем не только с сибирскими учреждениями развернуть совместные исследования, издавать совместные труды, проводить конференции, но и с сектором Московского института, где я защищалась. Я их очень люблю. Там такой великолепный коллектив, такие энтузиасты. Они очень хотят, чтоб мы начали совместный проект. Им нравятся наши работы.       -- Ну уж нет. Тогда я тебя вообще дома не увижу, будешь сидеть в своей любимой Москве. Инга тревожно вскинула глаза на мужа, и он, глядя на нее тоже, сам того не желая, передал ей чувство тревоги за дочь, возникшее у обоих в этот миг. -- Вообще-то тебе нужно выспаться. Пошли домой. Ты сразу пойдешь в постель, а я сам позвоню детям и скажу о твоем прибытии домой. x x x       На следующий день в обеденный перерыв Инга Сергеевна пошла к Лине, с которой не разговаривала почти двадцать пять лет, живя рядом в Академгородке.       Уютная, зажиточная, чистая, приветливая и просторная профессорская квартира, в которой Инга не была с того самого горького новоселья, уже с порога показалась ей какой-то "опустившейся", подобно человеку, потерявшему стимул к жизни. Лина прямо с порога бросилась к старой подруге на шею, повела в гостиную. Там все тоже навевало грусть. Вскоре Инга заметила, что грустное чувство вызывали засохшие цветы в огромных, расставленных по углам китайских вазах. -- Что случилось? -- спросила Инга, едва сев за стол и не тратя времени на вступление, которое напрашивалось само собой после стольких лет разлада. -- Инга, я пониманию, как тебя удивил мой звонок через столько лет! Но у меня здесь больше никого нет. В конце концов, если разлетелась наша дружба, то нас хотя бы связывает общая одесская земля. И ты единственный человек, который может меня выслушать и кому я могу довериться. А случилось нечто невообразимое, к чему я совершенно не готова и потому просто потеряна. У меня произошла трагедия. Даже не знаю, с чего начать... -- Лина, что случилось, что случилось? -- спросила Инга просто и естественно -- так, словно они не были разлучены зловещей интригой много лет назад. -Понимашь, Инга, здесь в Городке все знают друг друга и все прямо или косвенно связаны через работу. Поэтому я никому не могу сказать то, что случилось, потому что это сразу разнесется, дойдет до детей. И я подумала, что могу поговорить только с тобой. -- Лина, тебе незачем оправдываться. Я готова тебе помочь. Что случилось? -- Ой, даже не знаю, с чего начать, -сказала Лина, тяжело вздохнув. -- Олег был в четырехмесячной командировке в США. Недавно вернулся, и вернулся совсем другим человеком. Он всегда ездил не более чем на неделю, дней десять. Это его первая столь длительная командировка вообще и за границу, в частности. Писем он не писал, да и что писать, если письма идут по полторадва месяца. Вначале он звонил очень часто, а потом все реже и реже. Разговоры были очень короткие на уровне "У вас все в порядке?". Я это объясняла дороговизной разговоров и его желанием экономить доллары на подарки нам, что он всегда раньше делал. Но когда он прилетел и я увидела его еще только прошедшего паспортный контроль в Шереметьево, мне показалось, что что-то не то. Когда же мы встретились, его поцелуй, приветствие -- все мне показалось каким-то чужим. Он привез мне, детям, внукам массу всего, но был какой-то другой. Он очень изменился в интимной жизни, и я подумала даже, не заболел ли он Из-за столь долгой разлуки со мной. Я ходила сама не своя, не решаясь спросить его что-либо. Думала все само собой уляжется. Но вот несколько дней назад, собираясь в командировку в Москву, накануне поездки, вечером, он мне сообщил, что полюбил другую женщину и не может без нее жить. -- Как?! -- воскликнула потрясенная Инга. -- Вот так. Но это еще не все. Он мне сообщил, КТО эта женщина. А эта женщина не более не менее, как дочка нашей с тобой "подруги" Нонны! Он с ней встретился в какой-то эмигрантской компании. Может, это Нонка все подстроила. Я понимаю, что тебе это неприятно слышать, ведь она ТОГДА от тебя не отвернулась. Она пошла к тебе ночевать и от тебя улетела в Новосибирск. Но она почему-то отвернулась от меня. С того дня вообще перестала общаться и ни разу даже не написала мне открытку. Потом я случайно узнала, что она эмигрировала. Но тыто, наверное, продолжала дружить с ней и все знаешь? Инга, поверь, я уже все давно забыла. И я тебе простила. -- Но, Лина, -- сказала жестко Инга Сергеевна, -- пора наконец расставить точки над "i". Я тогда ни в чем не была виновата. Я просто зашла в ту комнату и застала там Нонну, она выскочила, и ты увидела меня. Но я не могла не позволить ей переночевать у нас, так как ей было страшно одной ночью возвращаться в город из Городка. -- Инга, что ты говоришь такое? Зачем ты меня казнишь. Ведь я все годы несла горечь обиды, а порой ненависть к тебе. Я не могла понять, как ты могла пойти на такое. Это не вязалось с моим представлением о тебе. Боже, за что мне такое наказание. Почему же ты не пришла и не сказала мне всю правду? -- А ты бы не поверила. К тому же у меня самой тогда было немало проблем. Я не считала нужным оправдываться в том, в чем не была виновной. -- Инга, -- зарыдала Лина, -- Инга прости, прости, меня. -- Лина, ты тоже ни в чем не виновата. Любая из нас, наверное, чувствовала б то же, что и ты. Как это могло случиться, что теперь ее дочь встала на твоем пути? Как они встретились с Олегом? И как его угораздило в эту эмигрантскую компанию? -- перебила подругу Инга Сергеевна. -- Я сама была поражена, -- ответила Лина. -- Он всегда с презрением относился к эмигрантам и к тем, кто остается за Западе. Он же очень идейный коммунист. -- Да, вот тебе его идейность, патриотизм, -- сказала Инга. -- Какая ирония судьбы... Сколько же ей лет сейчас, этой девице? -- Лет двадцать восемь. -Линочка, а может, ты преувеличиваешь? Может, все уляжется. Ведь вы прожили столько лет! Четверо детей. Пройдет время -- он забудет. Ну даже если было там что-то. Он был один долгое время. Если она такая красавица, какой была Нонна, да еще при маминой манере поведения и принципах жизни, то ей нетрудно было воспользоваться одиночеством мужчины. Но пройдет еще немного времени, все вернется на круги своя. Может, ты простишь ему? -- Да, что ты говоришь! Я ж не сказала тебе главного. Он с кем-то послал ей приглашение, и она собирается сюда приехать. Представляешь! И она!.. Ее мать сюда приехала, принеся мне несчастье, теперь ее дочь! Она хочет, как он мне сказал, "попутешествовать по стране своего детства". Она без конца звонит сюда.       -- И куда же он ее приглашает? -- спросила Инга, широко раскрыв глаза в недоумении. -- Сюда! -- почти крикнула Лина. -- Сюда, понимаешь? Он мне сказал, что нужно восстановить перегородку и сделать снова две квартиры, как было до того, как нам предоставили это жилье. -- И что же она приедет сюда навсегда? -- Я не знаю, но не думаю, что ей из Америки захочется сюда. Вероятнее всего, что Олег чтонибудь придумает: совместное предприятие, долгосрочное сотрудничество, чтоб поехать туда работать. Времена меняются. Его имя известно на Западе. Он талантливый ученый. Он будет процветать. Он только сейчас начал разворачиваться. Если б я поехала, может, я бы сейчас была самым счастливым человеком. А вышло все наоборот. Сейчас мне кажется, что несчастнее меня никого нет. -- Но что же случилось, почему ты не поехала? -- А что получилось? -- сказала Лина, вытерев насухо глаза. -Разве ты не знаешь, что по нашим идиотским правилам наш простой советский профессор не может просто так, без особого разрешения президиума Академии наук брать жену за границу с собой в командировку в качестве сопровождающего лица, даже если он все расходы берет на себя. И мы пошли самым распространенным в таких случаях путем: запросили у американского коллеги частное приглашение для меня, тем более что этот коллега приглашал меня неоднократно устно, когда бывал у нас дома здесь. Американский коллега откликнулся немедленно, выслал приглашение почтой. Почта шла очень долго, а когда получили, увидели, что американец забыл (или не знал), что нужно в этом приглашении оговорить специально, что он все расходы по медицине, в случае чего, берет на себя. Когда мы ему позвонили, он был в отпуске. В общем, короче говоря, мы не успели. Но Олег меня успокаивал, что он наладит в Америке контакты, что он сам привезет оттуда приглашение на нашу совместную поездку через какое-то время, что у нас еще все впереди. -- Это все наша женоненавистническая система, которая не позволяет ученому, уезжающему даже в длительную командировку, взять с собой жену, -- сказала Инга поникшим голосом. -- Вот она, философия в действии. Ведь мы же бесполые социальные существа. У нас же человек -- это "совокупность общественных отношений". У нас нет никакой физиологии. Поэтому наш мужчина может жить сколько угодно без женщины, ну а женщина с ее потребностями вообще не в счет. -- Ты права, Ингушка, -- вставила грустно Лина. -- С тех пор как Олег стал часто ездить за границу, по приезде у нас дома собирались его ближайшие коллеги. Он устраивал показ слайдов, а сейчас, когда приобрел камеру, и видеофильмов. Мне интересно было смотреть, как в кадрах наряду с заседаниями конгрессов, конференций, совещаний мелькали картины живописных мест, памятников культуры и зодчества, которые Олег посещал в этих поездках. И ни разу мою душу не смутил упрек: "а почему, собственно говоря, я обделена всем этим? Понимаешь, ни разу мне не пришла в голову такая мысль! -- Это все пошло от Сталина, -- сказала Инга Сергеевна, устремив как бы в давние годы свой взгляд. -- С женой вроде бы начальство не разрешает -- и все ясно. Сталинская политика разделяй и властвуй началась именно с размежевания семьи. Построенная на шкурничестве, корысти, культивировании в человеке самого низменного, эгоистичного, эта политика начиналась, казалось, с самого малого, с устраивания Сталиным всевозможных приемов и праздников без жен. В последнем "Огоньке", как раз в статье "Музыкальные услады вождей" Юрий Елагин пишет об этом. Представляешь: на приемы и банкеты высокопоставленных особ все приглашались без супруг, и сами вожди всегда были одни, и никто из приглашенных артистов и музыкантов даже не знал, кто из хозяев женат, а кто -- нет. Вот так они "спускали команду" отношения к семье и к семейным ценностям. Кощунственное отношение к семье дошло до того, что даже святая святых всех народов -- семейный ритуал -- новогодний праздник, Сталин устраивал со своими сподвижниками без жен. -- Я гдето читала, -- вставила Лина поникшим голосом, -- о том, что ордер на арест своей жены Александр Поскребышев, начальник личной канцелярии Сталина, должен был собственноручно передать Сталину на подпись, и, когда он попытался взять жену под защиту, Сталин, подписав ордер и рассмеявшись, сказал: "Ты, что, бабу жалеешь? Найдем тебе бабу". И вскоре к Поскребышеву пришла молодая женщина и сказала, что ей поручили заниматься его хозяйством. Нет, Ингушка, ты только представь, до какого цинизма доведено отношение к женщине. Но Сталин, очевидно, знал, с кем дело имел, и знал, что они, эти "рыцари со страхом и упреком", готовы откупиться своими женами ради своих личных интересов. И нет страницы в нашей истории более позорной, чем эта. -- В том-то и дело, -сказала Инга Сергеевна, -- когда-то мужчины шли на гибель ради женщин, а наша история являет примеры совершенно противоположные, когда мужчины женщин приносили в жертву не только ради своего выживания, но вообще ради чего угодно. И так все пошло поехало, и появились в обществе все проблемы главнее женщин и их интересов, и появилась индустрия, достигшая высот производства спутников, ракет, космических кораблей и чего угодно, только вот для производства женских трусиков, колготок, простой помады, шампуня, дезодоранта и теней для век (вечной мечты нашей женщины) места на одной шестой части земли не нашлось. А ведь если вдуматься глубоко -- это очень серьезно. И мужчины даже не вникали в то, что это все -- оружие против них же. Семья -- это тыл, это место, где ты можешь быть самим собой, расслабиться и мобилизоваться. Семья дает человеку почву для независимости. Вот почему Сталин и начал с разрушения святая святых человеческого достоинства -- независимости, "прайвеси", как говорят на Западе. Он начал с разрушения семьи. Это была его форма реализации мефистофельской концепции заполучения души. Дальше уже все было без проблем. -- Слушай, Инга, недавно я читала статьи поэтессы Ларисы Васильевой, -- перебила Лина возбужденно, -где она предлагает создавать в обществе женские общественнохозяйственные и политические структуры, которые бы способствовали решению женских проблем. Может, она права? -- Я тоже читала об этом и не думаю, что эта идея так уж утопична. Взять хотя бы проблему рождаемости. Ведь природа разделила человечество на два пола во имя высшей цели -- продолжения жизни, и не просто продолжения количественного, но и качественного. И тут в большинстве случаев за все сложности отдувается женщина. Что ни говори, а пробема абортов и безопасных контрацептивов до сегодняшнего дня остается проблемой проблем. И сколько трагедий и "американских" и неамериканских, сколько "бедных Лиз" породила эта проблема на протяжении истории человечества. А сколько женщин умирало и умирает от абортов, от нежеланной беременности. И разве один мужчина понес за это наказание? Мне кажется, что вообще должна быть какая-то правовая норма об обоюдной ответственности полов перед зачатием ребенка. Может, это выглядит на уровне утопии, но все же такой подход мне кажется более гуманным, чем запрещение абортов. И даже в самой этой постановке вопроса -- запрещение абортов, которая периодически возникает в разных точках земли, -- опять же предполагается бесправие женщины. Бьется, бьется женщина за свои права, а за нее ктото решает, рожать ей ребенка или нет, даже если этот ребенок ей нежеланен, несвоевремен, если она не считает себя готовой обеспечить этому ребенку достойную жизнь. Я уж не говорю о том, что и самого ребенка вряд ли ждет хорошая перспектива в жизни, если он появляется на свет нежеланным. Почему угроза СПИДа заставляет людей думать об ответственности друг перед другом в постели? А угроза легкомысленного, безответственного, порой опасного для этой новой жизни зачатия должна касаться только женщин?! Кто виновен в том, что на свет появляются нежеланные больные (от нездорового образа жизни родителей) дети? Кто за это отдувается? Так что, хотя мы очень любим цитировать знаменитые слова Маркса о том, что он в женщине ценил более всего слабость, но слабость, может быть, могла себе позволить жена Маркса, в чем, кстати, я тоже очень сомневаюсь. Ну а современной женщине не до расслабленья. Пока ей нужно каждый день вести борьбу за полное фактическое равенство с мужчиной с учетом специфики ее женского организма и чисто женского назначения. И, конечно, женские организации общественные и политические движения очень нужны. Но нужно не забывать и другую сторону этой проблемы. Известно, что женские коллективы не всегда отличаются всеобщей любовью их членов друг к другу и благодушием к окружающему миру. Пример из истории России -Бестужевские курсы. Ведь Бестужевские курсы, то есть женский университет в Петербурге, были открыты с самыми благородными целями. Выдающиеся ученые, в том числе Бекетов, Мечников, Сеченов читали там лекции. И что же?! Исследователи этого периода истории России, отмечают, что с первых же дней это женское учреждение сотрясалось забастовками, петициями, демонстрациями. Бестужевка была поголовно охвачена революционным движением и участием в террористических организациях. А ведь на эти курсы съехались лучшие, казалось, рвущиеся только к знаниям молодые женщины и девушки. Поэтому женские организации, женские учреждения, конечно, должны быть, чтоб обеспечить какое-то равновесие в обществе, но путь к решению основных проблем семьи и детей (а это одна из главных составляющих женской проблемы) видится мне, только в союзе обоих полов, только в достижении гармонии между ними и совместном решении всех общечеловеческих проблем. Женщина вне союза с мужчиной -- озлобленна, воинственна, эгоистична и жестока. И в нашей революции было немало женщинреволюционерок, настоящих садисток -- я где-то читала об этом. Например, в Одессе была садистка на счету, которой пятьдесят два расстрела. В Киеве тоже свирепствовала чекисткаследователь, которая подозреваемых, вызванных в ЧК, расстреливала, если они возбуждали ее нездоровые сексуальные инстинкты. Другая революционеркакомиссарша заставляла красноармейцев насиловать в своем присутствии беззащитных девушек, женщин, малолетних. А женщинынадзиратели в концлагерях?       А сколько женщин участвовало и участвуют в террористических актах? Я где-то читала, что во всех странах и на всех континентах, где есть банды террористов, даже в восточных странах, женщины участвуют наравне с мужчинами и часто в главенствующей роли. Если женщина без мужчины, то она словно в искусственной среде, которая деформирует ее, потому что для женщины естественная среда -- это союз с мужчиной. В этом мое категорическое убеждение. Лев Толстой писал: "Мы любим людей за то добро, которое мы им делаем, и не любим за то зло, которое мы им делали". -- Инга, -- перебила подругу Лина, -- давай с тобой выпьем. Ведь столько лет не разговаривали. -Лина достала из буфета бутылку коньяка, вынула из холодильника сыр, колбасу, открытую баночку красной икры и поставила на столик. Открыв бутылку, она наполнила хрустальные рюмки, намазала кружочки белого батона икрой, казавшейся омытыми морем крупицами солнца, положила бутерброды на блюдце и сказала: -- Спасибо, спасибо, что ты пришла. Иначе я бы не выдержала, может, наложила б на себя руки. Если б моя мама была жива и увидела, до какого отчаянья я доведена, она бы этого не вынесла. -- Лина опять зарыдала. Инга Сергеевна посмотрела на настенные часы. Было уже более трех часов дня. "Наверное, меня потеряли на работе и Саша волнуется -- он пригласил на сегодня гостей", -- подумала Инга, не смея дать понять подруге, что ей нужно уходить. Но тут Лина сама поймала взгляд Инги, обращенный к часам, и виновато произнесла: -- Извини, милая. Я тебя задержала. Я с тобой разговариваю так, как будто и не было нашего разрыва. Как будто мы разговаривали все эти годы каждый день. Я так благодарна тебе за то, что ты сохранила память о нашей дружбе. Я виновата перед тобой. -- Оставим это, Лина, -- сказала Инга Сергеевна, с жалостью посмотрев на подругу. -- Знаешь, что я хочу тебе предложить, -- пойдемка к нам. На работу я уже не пойду. Я позвоню сейчас от тебя в сектор и предупрежу. У нас сегодня небольшой банкет, который Саша организовал в честь защиты докторской.       -- Что ж ты мне сразу не сказала, что у тебя праздник в честь Саши! -сказала Лина, утирая глаза, -- я бы не стала... -- Да нет, у нас праздник не в честь Саши. Саша защитился уже давно. У нас сегодня маленькая вечеринка в честь моей защиты, -- сказала Инга Сергеевна. Лина бросилась подруге на шею, поздравляя. Затем, быстро принеся вещи из спальни, стала тут же переодеваться, очевидно, боясь терять минуты общения с подругой, которую вновь обрела после стольких лет разрыва. Наблюдая за тем, как Лина натягивает на деформированное полнотой тело юбку и свитер, Инга Сергеевна не могла не отметить про себя с грустью, насколко Лина преждевременно утратила многое в своей красоте. x x x       Когда они зашли в квартиру и, раздевшись, направились в кухню, то увидели заваленный стол различными блюдами, заранее заказанными Александром Дмитриевичем в столовой Дома ученых. Инга Сергеевна позвонила мужу на работу, извинилась за то, что не имела возможности прийти домой в обеденный перерыв, и, услышав его обещание скоро быть дома, положила трубку. Тут же они с Линой принялись готовить гостиную к приему гостей. Расставили большой складной стол, накрыли его нарядной скатертью, украсили сложенными в кораблик салфетками, и вернулись на кухню, готовить салат"Оливье".       -- Инга, -- сказала Лина, сбрасывая в миску нарезанные ею мелко соленые огурцы, -- извини, что я снова возвращаюсь к моему горю. Но я хочу выговориться. Понимаешь, происходит жуткий парадокс в моих отношениях с Олегом. С одной стороны, мне кажется, что он меня просто ненавидит за то, что я есть. Я ему не нужна сейчас, если б я сгинула, у него не было б никаких проблем. А с другой стороны, он один, он совершенно один, ему не с кем поделиться, и он мне все рассказывает о НЕЙ, о своей любви. И я слушаю все это. -- Знаешь, -- сказала Инга Сергеевна, открывая баночки с майонезом, -- при всем величии твоей внешности, в тебе, очевидно, всегда было что-то от чеховской Душечки. Тебе всегда нравилось кому-то подчиняться, растворяться в комто, хотя ты сама могла кого угодно покорить, подчинить. -- Ой, узнаю тебя, подруга, -- подобострастно засмеялась Лина. -- Ты всегда любила всех женщин распределять на чеховских Душечек, Попрыгунь и на пушкинских Татьян. Так кто же из них все же обретает счастье?! И что же такое счастье, Инга, -спросила Лина, посмотрев куда-то вдаль, -- что это?       -- Ну, вопервых, к моей школьной классификации добавилось еще немало других типажей: и Бабы Яги и Снежные королевы, и другие, -- засмеялась Инга Сергеевна. -- А что касается счастья, я не берусь ответить, кто из них счастлив. Но свое определение счастья я все же сформулировала: счастье -это, когда ты нужен тому, кто очень нужен тебе. -- Как это верно, -- сказала Лина, и у нее заблестели слезы в глазах. -- Чтоб предупредить истерику подруги, Инга вдруг громко и шутливо, словно не замечая навертывающихся на глаза подруги слез, сказала:       -- А Пушкин сказал, что вообще на свете счастья нет, а есть покой и воля. -- А это я! -- воскликнул вошедший Александр Дмитриевич, неся в руках любимый торт жены "Прага". -- Саша, смотри, кто к нам пришел! -- сказала Инга Сергеевна. Лина в смущенном выжидании смотрела на мужа подруги. Александр Дмитриевич пристально вгляделся в лицо гостьи, затем узнав, весело сказал, целуя ей руку: -- Ну, что ж, я думаю, что это достойный подарок Инге сегодня! Инга Сергеевна очень обрадовалась тому, что муж так просто и естественно отреагировал на появление Лины в их доме. -- Саша, а сколько народу придет сегодня? -- спросила Инга Сергеевна, весело направившись к выходу из кухни и навстречу мужу с двумя салатницами в руках. -- Не беспокойся, -- сказал Александр Дмитриевич, осторожно приблизившись к жене, чтоб не задеть салатницы, и поцеловал ее в щеку, -- будут только две пары -Милютины и Андровские -- ведь завтра рабочий день. А большой банкет я заказал в ресторане "Поганка" на субботу, там будут все. -- Ну и разгулялся мой муж, -- сказала смеясь Инга. -- Лина, если Олег к субботе не вернется, ты приходи одна обязательно.       -- Да, да, -- подтвердил Александр Дмитриевич, -- я считаю, что вы должны разделить этот праздник с нами. x x x       Александр Дмитриевич быстро переоделся и вошел в гостиную помогать женщинам накрывать стол. К семи часам появились гости с цветами и подарками. -- Так, -- сказал Александр Дмитриевич, встав со стула, когда все гости уже сидели за столом с наполненными шампанским бокалами, -- сегодня мы не говорим ни о политике, ни о последних репликах Собчака, ни о делах в Академии, не смотрим телевизор. Сегодня мы говорим только о моей жене! -- Он засмеялся и продолжал: -- Сегодня у нас присутствует человек, который знает Ингу даже больше, чем я. Представьте, есть и такие. Итак, Лина, вам слово.       Лина растерялась, быстро встала и, минуту подумав, сказала: -- Я знаю Ингу всю жизнь. Мы с ней учились с первого класса. Я могу сказать, что я знаю ее и в то же время совершенно не знаю. Она для меня всю жизнь -загадка. Словом, говорить можно много. За тебя, Инга! -- со слезами на глазах Лина поцеловала подругу и, выпив бокал до дна, села. Когда трапеза с тостами и поздравлениями завершилась, стол был сдвинут к свободной стенке, а гости расселись на диваны и кресла. Инга принесла гитару и, обратившись к Лине, сказала: -- Лина, нука спой нам украинские, наши любимые: "Нэсла Галя воду" или "Гуцулку Ксэню". -- Ладно, -- сказала Лина, покорно взяв гитару. Она удобно расположилась, подкрутила струны на гитаре и запела душевно, сентиментально и негромко: Дывлюсь я на нэбо, тай думку гадаю: Чому ж я нэ сокил, чому нэ литаю? Чому ж мэни, Боже, ты крылець нэ даав Я б зэмлю покынув, тай в небо злитав. Чудесный Линин голос в слиянии с прекрасной мелодией навел на лирическое настроение, и все, перехватывая гитару, по очереди что-то запевали.       -- А давайте все вместе, -- сказала оживленно Инга и начала: -- "Когда мне невмочь пересилить беду"... Все подхватили окуджавовский "Полночный троллейбус". -- Да, постарели мы чтоли? -- сказал Стас Милютин, натягивая на плечо ремень гитары. -- Ведь раньше ни одна вечеринка не была без песен. Уж и слова все забылись, сказал он улыбаясь и запел: -- "Сиреневый вечер на землю упал"... или -- кто помнит? "Они в городах не блещут повадкой аристократов", а "Бригантину"? "Надоело говорить и спорить и смотреть в усталые глаза"... "Не бродяги, не пропойцы, за столом семи морей, вы пропойте, вы пропойте славу женщине моей"... "Он переделать мир хотел -красивый и отважный, а сам на ниточке висел, ведь был солдат бумажный"... -"Я вновь повстречался с надеждой -- счастливая встреча, она проживает все там же, а я был далече", -- запел, переняв гитару, Борис Андровский: -"Когда метель стучится в дверь, протяжно и сердито, не запирайте вашу дверь, пусть будет дверь открыытой"... -- Борис сделал небольшую паузу и продолжал: Мне надо на когонибудь молиться. Подумайте -- простому муравью Вдруг захотелось в ноженьки клониться, Поверить в очарованность свою... -- Нет, эту забыл, -- сказал он, философски покачав головой. В комнате все занавешено И тишина, как во мгле, Ваше величество, женщина, Как вы явились ко мне, -- и эту забыл совсем. Я кручу напропалую с самой ветреной из женщин, Я давно искал такую, и не больше, и не меньше. Только вот ругает мама, что меня ночами нету, Что я слишком часто пьяный бабьим летом, баабьим летом. -- Между прочим, я всегда думал, что автор слов этой песни -Высоцкий, -- прервал сам себя Борис, -- а оказывается, что эта одна из немногих исполняемых им песен, где автор текста не он, а его друг Кохановский.       Он наконец, явиился в дом, -- продолжал петь Борис, -- Где она сто лет мечтала о нем. Кудаа он и сам сто лет спешил, Ведь она так решила, и он решил. Клянусь, что это любоовь былаа. Посмотрии -- ведь это ее дела. Но знааешь, хоть Бога к себе призови,       Разве можно понять чтонибудь в любви. Пока земля еще вертится, пока еще ярок свет, Господи, дай же ты каждому, чего у него нет. -- Все же Окуджаву можно петь такому, например, исполнителю, как я, -- сказал Борис улыбаясь, а вот Высоцкого не споешь. Его можно только слушать. -- Ну почему же, -перебил Бориса Стас, забирая у него гитару:       Сегодня я с большой охотаю Распоряжусь своей субботаю. И если Нинка не капрызная, Распоряжу сь своею жизнью я. -- Ну чем не поется? -- спросил он весело и продолжил петь, аккомпанируя себе на гитаре и легко постукивая в такт каблуком . Мой друг и учитель, алкаш с бакалеи, Сказал, что семиты -простые евреи! Так ето ж такое везение, братцы, Теперь я спокоен, чего мне бояться. -- Я лично обожаю спортивные песни Высоцкого, продолжал Стас, не отрывая глаз от гитары. -- Десять тысяч, и всего один забег остаался. В это время наш Бескудников Олег зазнаался. Я, мол, болен, бюллетеню, нету сил, и сгинул. Вот наш тренер мне тогда и предложил: беги, мол. -- Ребята, а Кукина? -- весело воскликнула Женя Андровская и запела: Пусть полным полно набиты мне в дорогу чемоданы,       Память, грусть, невозвращенные долги. А я еду, а я еду за туманом, За мечтою и за запахом тайги. Стас с грустью снял с себя ремень, поставил гитару на пол и сказал с ностальгической тоской в голосе: -- Да, эту песню можно назвать эпиграфом ко всей жизни нашего поколения. "Память, грусть, невозвращенные долги" -- это все, что мы обрели. -- А помните дискуссию по поводу песни Окуджавы "Девочка плачет"? -- спросил Борис, не дав Стасу продолжить начатый разговор. -- Конечно, как же не помнить, -- сказала Юлия Милютина. -- Я была на стороне Люды Борисовой. Она была категорически против концепции этой песни. Там помните? -- все плачут: девочка плачет -- шарик улетел, женщина плачет -- муж ушел к другой, плачет старуха -- мало прожила... Мы были категорически против такого подхода к женщине. Почему плачет? Плакать -- это пассивность, смирение. "Нечего нам плакать", -говорила Люда. -- "Не дамся!", -- вот мой девиз. Не дамся возрасту, не дамся трудностям. Не дамся! -- Зато сейчас нам не до таких споров. Политика заполонила наши души, -- сказала Женя задумчиво. -- Но это естественно, -прервал ее Боря. -- Времято какое!.. Мне лично ничего не хочется видеть и слышать. Я бы смотрел только съезд депутатов и слушал их речи. А какие люди, ребята! Сахарова (!) живьем слышали и не только слышали, но видели его походку, детское выражение его лица, какой-то застенчивый весь его облик. Я вообще-то его совсем другим себе представлял, когда пасквили о нем писали. -- Братцы, дорогие, мы же условились не говорить о политике! -- прервал Борю весело Александр Дмитриевич, встав с кресла. -- Ну Саша, командноадминистративные методы сейчас не модны. Пусть люди говорят о том, о чем хотят, -- сказала Инга, улыбаясь. -- А может, включим музыку и, тряхнув стариной, потанцуем? Помните как мы "Леткуенку" все плясали? Может, попрыгаем? -- Ингуся, -- тихо шепнула на ухо Инге Лина, -- я, пожалуй, пойду. Сейчас здесь одиннадцать, в Москве семь. Олег может позвонить и удивится, что я не дома.       Инга Сергеевна недоуменно посмотрела на подругу и, повернувшись к мужу, сказала тихо: -- Сашенька, проводи, пожалуйста, Лину. Александр Дмитриевич хотел выйти с Линой тихо, "поанглийски", но ничего не получилось. Все остальные гости со словами: "Уже поздно, -- завтра рабочий день", тоже засобирались.       Через два дня, в субботу, когда они пришли домой после банкета в ресторане, окрещенном народом "Поганкой" за сходство здания с грибом, тут же раздался телефонный звонок. Анюта сообщила, что, поскольку в институте большие финансовые трудности, ей не без удовольствия начальство предоставило отпуск без сохранения содержания на месяц и, вероятнее всего, числа пятого ноября они прилетят в Новосибирск.       x x x       Седьмого ноября ни Анюта ни Игорь на демонстрацию в Академгородке, в которой они всегда любили участвовать, не пошли. Инга Сергеевна же дала Катюшке связку разноцветных шаров и отправилась с ней на улицу к булочной, что на Морском проспекте, где они назначили свидание с дедушкой после прохождения колонны его института мимо трибуны. Перестройка, вихрем разрушавшая привычные атрибуты прежней официальной жизни, сказалась и на отношении к этому, казалось, святому дню. Руководители советского района Новосибирска (в состав которого входил Академгородок), не привыкшие раздумывать над проблемами какого-либо развития и изменения унылой, застоявшейся, бесцветной жизни Академгородка, тем более не утруждали себя заботой о внесении изменений в празднование Седьмого ноября, и без них отработанное за много лет.       И хотя повсюду в стране в этот день уже происходило многое поновому, в Академгородке "демонстрация трудящихся" с традиционной трибуной замерзших "лучших людей района" и неуместными лозунгами вытащила из квартир его обитателей теперь уже не по зову идеи, не Из-за страха перед партийным начальством, а только потому, что другого повода в этот праздничный день у них не было, чтоб нарядно одеться, посмотреть на людей и себя показать. Однако это искусственное самостимулирование на фоне изменившегося отношения к праздновавшемуся событию создавало атмосферу всеобщего уныния, разочарования и неприкаянности.       Как только Инга Сергеевна с внучкой выбрали удобное для наблюдения за колоннами место, замерзший Александр Дмитриевич подошел к ним, и они весело, почти бегом отправились домой в тепло, к праздничному столу. В волнениях, внешне прикрываемых праздничными застольями, приемом гостей и походами в Дом ученых, незаметно пролетел месяц, и дети улетели обратно в Подмосковье.       После их отъезда в квартире стало невыносимо пусто, тоскливо и одиноко. Эта пустота для Инги Сергеевны усугублялась еще и тем, что ей не нужно было сидеть каждую свободную минуту над диссертацией, чем она была постоянно занята последние годы. Правда, нужно было засесть за проект программы нового отдела, но для этой работы она сейчас не чувствовала в себе никаких сил и творческих потенций. x x x       Спустя несколько дней, в понедельник утром, когда Инга Сергеевна только переступила порог своего кабинета, раздался телефонный звонок. -- Алло, -услышала она, подняв трубку, -- можно ли пригласить Ингу Сергеевну? -- Я слушаю. -- Это говорит референт академика Остангова. Я звоню по поручению Кирилла Всеволодовича пригласить вас выступить у нас на методологическом семинаре, который состоится на следующей неделе. При упоминании фамилии Остангова Инга Сергеевна так разволновалась, что в какойто момент не могла сообразить, что от нее требуется. -- Алло, алло?! Вы меня слышите? -повторяли в трубке. -- Сейчас Кирилл Всеволодович сам будет говорить с вами. Инга Сергеевна почувствовала, что трубка вотвот вывалится у нее из рук. -Алло! Это Инга Сергеевна? -- услышала она голос, показавшийся ей совершенно иным, чем тот, который звучал над ее ухом в самолете чуть более двух месяцев назад. -- Да, это я, Кирилл Всеволодович!       -- Рад вас слышать и, чтоб подтвердить, что вы пробудили во мне интерес к философии, я порекомендовал пригласить вас для выступления на нашем традиционном методологическом семинаре. Тему можете выбрать любую из предпочитаемых вами, но я бы порекомендовал вам поделиться с моими коллегами теми мыслями, которые вы излагали мне, -- говорил Остангов дружелюбно и почтительно.       -- Простите, Кирилл Всеволодович, но это была чистой воды импровизация. Это совсем не то, чем я вообще-то занимаюсь. -- Нет, нет, вы не правы. Это все очень глубоко, серьезно и достойно обсуждения широкой общественностью. Мне думается, что философский семинар -- это именно та форма, которая позволяет обсуждать нравственноэтические проблемы в обществе, особенно среди представителей естественных наук, каковыми являются сотрудники нашего института. Наш ближайший семинар во вторник на следующей неделе. Если этот срок противоречит вашим планам, мы можем определить другую дату. -Благодарю вас за приглашение, Кирилл Всеволодович. Я постараюсь, -- сказала Инга Сергеевна с неуверенностью в голосе. -- Прекрасно. В понедельник с вами свяжется Ольга Владимировна -- мой референт, и, если ваши планы не изменятся, во вторник за вами приедет мой водитель. Большое спасибо. Желаю успехов. Всего доброго. -- До свиданья, -- произнесла она тихо и, положив трубку, тут же запрезирала себя за то, что не хватило смелости отказаться. Весь рабочий день после этого звонка прошел неорганизованно, рассеянно. Она не могла отделаться от мысли о совершенной ею ошибке -- согласии выступить на семинаре, к чему не считала себя готовой ни профессио нально, ни морально. Тем не менее она взялась за работу. Было субботнее утро. Она сидела за письменным столом дома и на чистом листе бумаги вывела условное (еще не определившееся полностью) название доклада: "Гуманитарная интеллигенция и ее взаимоотношения с обществом".       Перед глазами на столе лежали последние номера журналов "Вопросы философии", "Новый Мир", "Известия ЦК КПСС". Она принялась листать 9й номер "Вопросов философии" за 1990 год, в котором ее внимание привлекла статья М. С. Геллера "Первое предостережение -- удар хлыстом". Фамилия автора мало о чем говорила, и она обратилась к последней странице журнала, где обычно печатались справки об авторах. Справка свидетельствовала, что Геллер, Михаил Яковлевич -- доктор исторических наук, профессор Сорбонны (Франция). Из редакционной преамбулы к статье следовало, что речь в ней пойдет о малоизвестных широкому читателю страницах нашей истории 1920х годов, связанных с начавшейся в тот период политикой репрессий и гонений на инакомыслящую интеллигенцию.       "С "высылкой" философии, -- отмечают авторы преамбулы, -- начался период сектантского существования коммунистической идеологии. В этом выразилось ее нежелание вести диалог с различными идейными течениями мировой философской мысли и культуры, приведшее в конце концов к самоизоляции и догматизации марксистской теории". Статья представляла полные драматизма картины борьбы интеллигенции за возможность быть полезной в своей стране в тяжелый для нее период. Одним из ярких примеров этому являлась рассказанная автором история судьбы Всероссийского комитета помощи голодающим, организованного по инициативе и при непосредственном участии наиболее ярких представителей интеллигенции России, в том числе М. Горького. Деятельность комитета преследовала цель сбора материальных средств в стране и за рубежом для оказания продовольственной, медицинской и другой материальной и моральной помощи страдающим от голода. Наряду с этим вдохновленные надеждами на демократизацию общества, связанную с нэпом, представители интеллигенции активно включились в разработку идей и концепций развития всех сфер жизни общества. Со своими идеями выступали известные экономисты Чаянов, Бруцкус. Представители интеллигенции создавали новые издания, устраивали диспуты, выступали с предложениями, участвовали в дискуссиях.       Однако, боясь роста и влияния интеллигенции среди народа, руководители государства предприняли "поход" против нее, начав с обвинения Комитета помощи голодающим в антисоветской террористической деятельности, якобы готовившей свержение советской власти. В августе 1921 года ВЦИК принял решение о его роспуске с высылкой части его членов и организаторов за границу. "Высылка за границу как наказание, заменяющее расстрел, -рассуждала Инга Сергеевна, -- сколько трагического смысла кроется в таком подходе именно к интеллигенции!"       Один из высылаемых вспоминал, -- отмечает автор статьи, -- что при посадке на пароход на лицах провожающих "было изумление и тоска: ни один человек, как и мы сами, не мог, повидимому, понять смысла нашего странного наказания -- высылки за границу, -- в то время, когда каждый почел бы для себя за спасение уход из советского эдема". Какой, однако, на первый взгляд, парадокс?! Но в том-то и дело, что парадокса-то здесь никакого нет, а четко и глубоко продуманная акция, с учетом хорошего (надо отдать должное авторам этой акции) понимания социальной психологии российского общества. Они этим решением убивали сразу не двух а даже трех зайцев. Вопервых, высылка -более "красивая" мера наказания для мировой общественности людей, чем расстрел. Троцкий сам признался в этом американской журналистке, назвав высылку вместо расстрела более гуманной мерой. Правда, Сталин уже позже о красивых названиях в этих делах не думал. Но тогда "на заре советской власти", особенно в период ее наибольшей неустойчивости, нельзя было не считаться с международным мнением. Поэтому высылка за границу вместо расстрела была более выгодной мерой. Вовторых, придав этому кощунству внешнюю благовидность, они по существу подвергали инакомыслящих представителей интеллигенции поистине самому жестокому, самому изощренному наказанию. Это наказание было основано на понимании психологии российского человека: то ли это тот самый евроазиатский феномен, то ли еще что-то, то самое, за что "умом Россию не понять", но тоска, ностальгия (пыталась вспомнить Инга Сергеевна, ведь где-то она даже читала об этом), более всего характерны для жителей этой одной шестой части земли. И поэтому насильственная высылка из страны для российского человека, -- это по существу равносильно убийству его в его реальной, естественной жизни и выбрасывание в другой "потусторонний мир", где все подругому. О глубоком понимании сущности (для российских профессоров и писателей, для которых эта мера была придумана) высылки за границу как наказания, приравненного в духовноэмоциональном смысле к смертной казни, говорит указание Ленина в связи с редактированием им Уголовного кодекса. В письме к наркому юстиции он пишет: "т. Курский! Помоему, надо расширить применение расстрела (с заменой высылки за границу)". Высылая без суда и следствия этих людей, власти понимали, что подвергают их самому жестокому, самому оскорбительному и унизительному наказанию, демонстрирующему их ненужность своей стране, которую они любили и которой хотели служить верой и правдой. Но тем, кто управлял страной, они действительно не были нужны, ибо это был мозг нации. А мозг в это время был не нужен, потому как не нужно было ведать, что творится, -- и это, втретьих, то есть это был третий, может быть, самый основной "заяц", которого они убивали высылкой наиболее ярких представителей интеллигенции из страны и ради которого нужны были и первый и второй. Об этом сам за себя говорит состав высланных. Среди них ярчайшие представители философской мысли XX века: Н. Бердяев, С. Франк, Н. Лосский, С. Булгаков и многие другие признанные в мире философы. Наряду с философами высланы многие ученые других областей знания, среди которых ректор Московского университета проф. Новиков (зоолог), ректор Петербургского университета проф. Карсавин (философ), большая группа математиков во главе с деканом математического факультета МГУ проф. Стратоновым, известные представители сельскохозяйственной науки профессора Бруцкус, Зворыкин, Лодыженский и другие, агрономы -- Угримов, Велихов и др., известные историки Кизеветтер, Фроловский, известный социолог Питирим Сорокин. Списки кандидатов на высылку составлялись и контролировались лично Лениным. Инга Сергеевна закрыла журнал со статьей Геллера и принялась листать другие материалы, отобранные для доклада. "Да, -- подумала она с тоской, -- с этой "традицией" изгнания интеллигенции соприкоснулись и нынешние поколения (увы) не только по рассказам историков: Солженицын, Бродский, Галич... Когда я вернусь. Ты не смейся, когда я вернусь, Когда пробегу, не касаясь земли, По февральскому снегу, По еле заметному следу -- к теплу и ночлегу И, вздрогнув от счастья, На птичий твой зов оглянусь. Когда я вернусь. О, когда я вернусь!.. Память вернула ее к тем событиям, когда на фестивале бардов в Доме ученых она вместе со всем залом, стоя отбивала себе ладони, аплодируя песне Галича, посвященной памяти Пастернака. Уже познавшие свежий ветер хрущевских перемен, символом которых для них был сам Академгородок с его романтическим, во всем освященным свободой образом жизни, начитавшиеся в самиздате Солженицына, "прошедшие" через "числитель и знаменатель" кафе "Под интегралом", все присутствующие в зале между тем словно были охвачены единым удивлением и повергнуты в волнение смелыми, дерзкими словами и тоном песни.       После мгновенного оцепенения коекто начал вставать и аплодировать стоя. За ними постепенно поднялся весь зал. У Инги Сергеевны по случайности, каких в замкнутом пространстве Академгородка никому не удавалось избежать, место оказалось рядом с легендарным президентом Сибирского отделения Академии наук, академиком Михаилом Алексеевичем Лаврентьевым. Этот видавший виды человек крутил головой по сторонам, словно не узнавая своих питомцев, и, взяв слегка за локоть свою жену "бабу Веру", как ее все называли, спокойно встал вместе с ней, аплодируя вместе со всем залом. И не к терновому венцу Колесованьем,       А, как поленом по лицу, Голосованьем!       И кто-то спьяну вопрошал: "За что? Кого там?" И кто-то жрал, и кто-то ржал Над анекдотом. Слово "поименно" Галич произносил растянуто, замедленно и громче других. Инга Сергеевна словно вновь увидела его красивое лицо, весь его какой-то салонный облик, который в традиционном представлении лучше бы сочетался с какимнибудь сентиментальным романсом типа: "И на меня свой взор опасный не устремляй, не устремляй. Мечтой любви, мечтой прекрасной, не увлекай, не увлекай". А он с гордо поднятой головой, нервно ударяя по струнам гитары, клялся: Мы не забудем этот смех И эту скуку! Мы поименно вспомним всех, Кто поднял руку! Вот и смолкли клевета и споры, Словно взят у вечности отгул А над гробом встали мародеры, И несут почетный Караул!       Исполняя последние куплеты, Галич речетативом произносил каждое слово с таким ударением, что оно словно расширялось, во много раз увеличиваясь в своей смысловой нагрузке. И разве мог он тогда предположить, что уже через короткое время он сам будет назван "мародером", исключен из Союза писателей и выставлен из страны. Вспоминая все это, Инга Сергеевна между тем перебирала литературу, отыскивая следующий источник с необходимой и интересной для доклада информацией, и молча рассуждала: "Обобщение этих и многочисленных иных им подобных фактов советской действительности само собой выявляло удивительный парадокс: если основная концепция общества построена на марксистской формулировке о том, что бытие определяет сознание, то почему же с первых дней советской власти первостепенное внимание уделялось не совершенствованию бытия, а воздействию на сознание? Почему "не за плохое бытие", а за "несознательность" людей подвергали ссылкам, пыткам, позорным судебным процессам? Проповедовалась первичность бытия, а в действительности первостепенная роль отводилась сознанию, на формирование которого расходовались огромные материальные и интеллектуальные средства. "Однако, может, я подзабыла, как формулировались эти азбучные истины?" -- задала себе вопрос Инга Сергеевна и обратилась к Философскому энциклопедическому словарю. Статья об "Общественном бытии и общественном сознании" свидетельствовала, что это "категории историч. материализма, выработанные для решения основного вопроса философии применительно к обществу. Общественное бытие -- это материальные отношения людей к природе и друг к другу, возникающие вместе с становлением человеческого общества и существующие независимо от общественного сознания. "Из того, что вы живете и хозяйничаете, рождаете детей и производите продукты, обмениваете их, складывается объективно необходимая цепь событий, цепь развития, независимая от вашего общественного сознания, не охватываемая им полностью (Ленин В. И., ПСС, т. 18, с. 345)". И далее авторы статьи подчеркивают: "Домарксовый материализм, рассматривая человека лишь как природное существо, не преодолел идеалистич. понимания истории и сущности самого человека. Историч. материализм, выделяя общественное бытие как специфич. форму материального, исходит из того, что "не сознание людей определяет их бытие, а наоборот, их общественное бытие определяет их сознание (Маркс К.; см. Маркс К. и Энгельс Ф., соч., т. 13, с. 7)". "Может быть по иронии судьбы именно руководители советской власти были самыми ярыми идеалистами, если первостепенное значение уделяли сознанию? -- иронично усмехнулась Инга Сергеевна. -- Но нет, не были идеалистами руководители нашего государства! Управлять сознанием им нужно было для того, чтоб уметь "уводить" его от безобразного, убогого, ухудшающегося бытия. И все мы, гуманитарии, были в этом задействованы. Но... мы не виноваты, нас защищает презумпция невиновности"...       Она подошла к книжному шкафу с юридической литературой, вспоминая, что в период ее студенчества на юрфаке, преподаватели университета много говорили о значении внедрения принципа презумпции невиновности в советскую правовую систему, устремленную на скорейшее избавление теории и практики правосудия от последствий культа личности. Однако в попавшемся "Кратком юридическом словаре для населения" 1962 года она не нашла статьи, посвященной презумпции невиновности. Те, кто готовили это издание, уже даже в 60х годах "на всякий случай" решили вопрос о презумпции невиновности не будировать в общественном сознании, чтоб не "мутить головы населения", то есть тех, кому справочник был адресован, и понятие "презумпция невиновности" не сочли столь важным, чтобы включить в число понятий, категорий и терминов современного права. Том 20й Большой советской энциклопедии сообщает: "Презумпция невиновности (от лат. praesumptio -- предположение) в праве положение, согласно которому обвиняемый не считается виновным, пока его вина не будет доказана в установленном порядке. Цель П. н. в советском уголовном процессе -- охрана прав личности осуществляемого Конституцией права обвиняемого на защиту, ограждение невиновного от незаконного и необоснованного привлечения к уголовной ответственности". И далее отмечено в этой статье, что "в законодательстве современного буржуазного государства и в буржуазной науке уголовного процесса принцип П. н. обычно прокламируется. Однако в судебной практике буржуазного государства доминирует, напротив, презумпция виновности, что особенно проявляется при преследовании прогрессивных деятелей... "Истинный смысл, -- записано далее, -- и реальное содержание П. н. обрела только в социалистическом уголовном процессе"... "Итак, слово "презумпция" -- означает признание факта юридически достоверным, пока не будет доказано обратное. Следовательно, -- рассуждала Инга Сергеевна, -- юридический смысл понятия "презумпция" обязательно предполагает доказательство ! В условиях доминирующей роли закона в демократических государствах человек невиновный защищен правом доказать свою правоту. Это определяет критерии его достоинства, независимости, справедливости.       Размышляя над этим, Инга Сергеевна упрекала себя в том, что не записала номер и название журнала, в котором читала недавно очень взволновавшую ее статью о расправе с физиологической наукой компанией Лысенко. Наряду с многими приведенными в ней фактами статья была интересна попыткой автора поставить вопрос о том, почему в нашей истории имел место такой социальнопсихологический феномен, когда крупные, истинные ученые готовые бесстрашно идти даже на костер во имя своей научной идеи, под натиском авантюристов сдавались, оклеветывали себя и своих коллег, ставили свои подписи под заведомо бредовыми, лженаучными утверждениями, пасквилями на своих кумиров и учителей? "Действительно, почему?" -- подумала Инга Сергеевна и, почувствовав внезапно навалившуюся на нее усталость, пошла в кухню выпить кофе. После небольшого отдыха, она снова принялась читать волнующие факты статьи Геллера: "В список высланных из страны, -- читала она, -- были включены люди, которые не переставали задавать себе вопрос: "За что меня?", о которых знакомые и друзья не переставали себя спрашивать: "За что же его"? Эта неопределенность, отсутствие конкретных обвинений, вынуждавшие жертву опровергать обвинение, создавали атмосферу всеобщей виновности, были сутью репрессивной политики". Инга Сергеевна взяла читый лист бумаги и стала записывать свои рассуждения с тем, чтобы впоследствии сложить их в логическую схему своего доклада. "Вот! Вот каков ответ на вопрос, сформулированной автором упомянутой выше статьи о разгроме физиологии. Вот в чем причина того, что люди, готовые пойти на костер во имя своей науки, сдавались и предавали себя, своих коллег, свою науку сталинским палачам. Отсутствие возможности доказать свою невиновность. Следовательно, если при привлечении кого-либо к ответственности его лишают возможности доказать свою невиновность либо опровергнуть свою виновность, то, в принципе, особого значения не имеет, действует принцип презумпции виновности либо принцип презумпции невиновности.       Но главное отличие принципа презумпции невиновности в том, что он имеет моральноэтическое значение для статуса человека в обществе. Однако здесь сам собой напрашивается анализ и другой стороны этой проблемы. Мораль и право -это две взаимосвязанные и взаимодополняющие системы регулирования поведения людей в обществе. Следовательно, правосознание не может не влиять на общую структуру идивидуального и общественного сознания и основополагающие принципы правовой сферы объективно распространяются и на сферу моральнонравственных отношений. И в их числе принцип презумпция невиновности. Приведенные (и многочисленные иные известные и неизвестные) факты об осуждении невинных в одно и то же время являются результатом вины тех, кто прямо или косвенно создавал условия, исполнял, провоцировал возможность такой несправедливости, и они рассчитывают на презумпцию невиновности, которая господствует и в нравственных установках людей. И демократический принцип презумпции невиновности как бы работает против идеи, которая в нем заложена. Действительно! Как доказать непосредственную связь выступления какого-либо писателя, общественного деятеля, политика с последующим поведением людей? Если писатель, общественный деятель произносит речи, либо пишет произведения, возбуждающие ненависть, вражду, грозящую кровопролитием, то, конечно же, он рассчитывает на презумпцию невиновности, поскольку доказать непосредственную связь между его словами и последующими возможными событиями здесь очень сложно. А раз не доказано, значит -невиновен. Выступления в печати, на телевидении различных деятелей, речи депутатов, иногда порожденные только одним -- обратить на себя внимание и обрести популярность, при полной безответственности к последствиям сказанных слов, происходят именно потому, что господство в нравственноэтической сфере принципа презумпции невиновности освобождает их от ответственности.       Инга Сергеевна записывала быстро, небрежно сокращая слова, ибо казалось, что рука не успевает фиксировать набегающие одна на другую мысли. Наконец, совсем устав, она отложила ручку и принялась снова листать литературу. Ее взгляд остановился на обложке "Известий ЦК КПСС", No 12 за 1990 год, на которой, как всегда, вынесены названия наиболее важных, либо интересных, с точки зрения редакции, материалов. Внимание привлекли слова: "А. И. Солженицын просит совета в ЦК (март 1963 г.)". Любимый Константин Симонов! Кто не знает это: Жди меня, и я вернусь, Только очень жди. Или это: Если бог нас своим могуществом       После смерти отправит в рай. Конечно же, "в рай" нас безгрешных Бог отправит.       А в "Известиях ЦК КПСС" 1990 года напечатан отзыв К. Симонова о романе А. Солженицына "В круге первом", датированный 1 февраля 1966 года. "Три дня я сидел в стенах ЦК и, выполняя данное мне как члену партии поручение, с тяжелым чувством в душе читал этот роман", -- так начал свой отзыв Симонов о названной выше книге. Признав за Солженицыным, который сам провел "ряд лет в тюрьмах и лагерях", право (!) описывать трагические картины лагерной жизни в эпоху сталинщины, Симонов приходит к выводу, что если принять на веру представ ленное Солженицыным "изображение нашего общества тех лет, то станет совершенно непонятным, почему это общество после смерти Сталина не пошло по его стопам, почему оно не продолжало действовать в духе карательной политики Сталина, почему оно вместо этого ликвидировало лагеря, освобождало заключенных, почему оно прижизненно и посмертно восстанавливало добрые имена сотен и сотен тысяч людей?.. Я не приемлю, -- подчеркивает Симонов, -- этот роман в самой главной его отправной точке, в его неверии во внутреннюю здоровую основу нашего общества, которая присутствовала в нем всегда, в том числе и в такие тягчайшие периоды его развития, как последние годы жизни Сталина. И это для меня самое главное. А существование в романе таких, со слепой злобой, а поэтому и почти с полной потерей таланта написанных глав, как главы о Сталине, обстоятельство второстепенное. Эти главы, в конце концов, сам почувствовав их антихудожест венность, автор мог бы безболезненно изъять из своего романа". Инга Сергеевна с волнением перечитывала эти строчки, сама для себя пытаясь уяснить, что же двигало Симоновым при написании этого отзыва. Искренняя убежденность в своей правоте? Но не мог же он не понимать всего, что было, что происходит вокруг и что уже становилось очевидным в 1966 году, когда он писал этот отзыв на художественное произведение, судьба которого решается не "судом народа", для которого роман написан (и за неверие в который так оскорбился Симонов), а ЦК КПСС. Она принялась автоматически листать журнал, не ища там ничего конкретного для уяснения вставших перед ней вопросов. Но тут сама собой вырисовалась поразительная картина, которая говорила сама за себя. Этот отзыв Симонова в журнале помещен между двумя весьма показательными документами. Перед отзывом напечатано письмо деятелей культуры на имя секретаря ЦК КПСС, председателя идеологической комиссии ЦК КПСС. П. Н. Демичева. "Многоуважаемый Петр Николаевич! Вам, конечно хорошо известно имя А. И. Солженицына, одного из самых выдающихся советских писателей". Далее, излагая значение творчества Солженицына для современой культуры, перечисляются все житейские тяготы, которые пришлось писателю пережить. "После реабилитации, -- писали авторы, -- он поселился в Рязани и живет с семьей в 4 человека в очень плохой квартире в ветхом здании барачного типа. Рядом расположен гараж с десятками постоянно шумящих машин". Отмечая масштаб дарования, мировую известность и значимость литературной деятельности писателя, авторы письма подчеркивают, что "условия здоровья и литературной работы А. Солженицына диктуют неотложную необходимость его переезда в Москву и чуткого внимания к его судьбе". Это письмо, датированное 3 декабря 1965 года (то есть за два месяца до отзыва Симонова) подписали: К. Паустовский, Д. Шостакович, К. Чуковский, С. Смиронов, П. Капица. И напечатано оно в "Известиях ЦК КПСС", на стр. 147. На страницах 148--149 напечатан отзыв Симонова. А на странице 150 представлена рукописная копия записки Симонова Демичеву: "Многоуважаемый Петр Николаевич! По Вашему поручению, переданному мне Отделом культуры, я прочел в ЦК роман Солженицына и направил в отдел свой отзыв. Но мне бы хотелось, чтобы Вы прочли его лично. Присылаю его. Уважающий Вас..." Подпись Симонова... "Презумпция невиновности -- хорошее основание для получения индульгенции, позволяющей надеяться на рай", -подумала Инга Сергеевна, вспоминая все, что у нее было связано с именем Симонова, его поэзией, с фильмами по его книгам и т. д. Может, не зря Юра Алексеев, философсоциолог, задумался над категорией презумпции невиновности, поскольку это понятие, этот принцип охватывает отношения, далеко выходящие за рамки правовых... А что же наша философская братия думает по этому поводу?", -- впервые задумалась Инга Сергеевна, подойдя к полке со словарями. Но ни Философский энциклопедический словарь 1983 года, ни словарь по социологии 1988 года вообще статей о "презумпции невиновности" не содержали. "Философы и социологи над этим вообще не думают, -- мысленно ответила она сама себе. -- Куда там! Нас волнует понятие "ноосфера" (!), которое, как никакое другое, стало модным к употреблению, несмотря на то что почти никто не может разобраться в содержании этого термина, введенного Тейяром де Шарденом и использованного Владимиром Вернадским в его философских изысканиях. Но зато авторы Философского энциклопедического словаря тоже приобщились к "пришиванию" этого абстрактного термина к конкретным "сегодняшним" философским вопросам бытия, заключая, что "поскольку характер отношения общества к природе определяется не только научнотехническим уровнем, но и социальным строем, постольку сознательное формирование ноосферы органически связано со становлением коммунистической общественноэкономической формации, создающей условия для превращения знаний, накопленных человечеством, в материальную силу, рационально преобразующую природную среду". Прочитав эти "перлы" "квинтэссенции" философской мысли, Инга Сергеевна с грустью поставила книги на полку и вернулась к письменному столу. x x x       В пятницу, как только она пришла на работу, зазвонил телефон. -- Алло, это Инга Сергеевна? Говорит референт академика Остангова, -- услышала Инга Сергеевна. -- Да, да, доброе утро. -- Доброе утро, Инга Сергеевна! Итак, мы вас ждем во вторник на семинаре. У вас ничего не изменилось? -- Да нет вроде бы, вот всю неделю готовилась, -- засмеялась Инга Сергеевна. -Замечательно, спасибо. Продиктуйте мне, пожалуйста, название доклада и несколько ключевых фраз о его содержании. Мы обычно вывешиваем два объявления о семинаре: в центральном холле и у конференцзала, чтоб слушатели могли подготовиться. Кроме того, скажите, пожалуйста, когда и куда за вами прислать машину. -- Так, -- ответила Инга Сергеевна, -- мне нужно минут пятнадцатьдвадцать на подготовку. Можно к трем часам. -- Хорошо. За вами приедет "Волга" Кирилла Всеволодовича. Ваш адрес, насколько я поняла, водителю известен. Всего доброго. Во вторник утром Инга Сергеевна тщательно готовилась к семинару. После завершения подготовки доклада она приняла "контрастный душ (суть которого в попеременном обливании холодной и горячей водой), полежала после душа пятнадцать минут с наложенной на лицо маской, состоящей из равных частей творога, сметаны и соли, затем умыла лицо попеременно холодной и горячей водой и, почувствовав от этих процедур прилив энергии, свежесть и подтянутость, принялась методично красить ресницы и делать прическу. Все волнения куда-то напрочь исчезли, и она чувствовала себя в хорошей профессиональной и физической форме. Она надела свой любимый черный шерстяной строгий костюм, замшевые черные лодочки на высоком каблуке и, выпив чашку растворимого кофе с кусочком сыра без хлеба, надела длинную каракулевую шубу и, уложив в мягкую сумку сапоги (для возвращения домой) и папку с материалами для доклада, вышла на улицу. Машина Остангова ожидала ее у подьезда. Знакомый уже ей шофер с достоинством поздоровался, заботливо вышел из машины, чтоб открыть перед ней дверцу, и, не говоря ни слова, сел за руль и поехал в институт. В вестибюле института ее поджидала референт Остангова -- молодая, яркая, чуть полноватая, но с очень красивой фигурой блондинка, которая, представившись, сказала: -- Сейчас я вас провожу в зал, где у нас обычно проходят семинары. Там вы сможете отдохнуть, подготовиться. Примерно через пятнадцатьдвадцать минут начнут собираться люди. -- Хорошо, спасибо, -- ответила Инга Сергеевна и, поднимаясь с референтом на второй этаж, разглядывала институт и проходивших мимо людей. Как только они свернули в коридор правого крыла института, она услышала над ухом знакомый голос, от которого сердце куда-то упало. -- Добрый день, Инга Сергеевна. Как, готовы к борьбе? -- говорил Остангов весело, дружелюбно, как с хорошо знакомой и, как показалось Инге Сергеевне, поотечески тепло. -Здравствуйте, Кирилл Всеволодович, -- сказала Инга Сергеевна с неожиданной для нее самой застенчивой улыбкой. Инга Сергеевна посидела в зале одна минут десять, после чего начали собираться слушатели семинара. Явившийся Остангов, представив гостью аудитории, сообщил, что идея приглашения ее на семинар принадлежит ему, поскольку случайность позволила ему ознакомиться с пусть не бесспорными, но очень интересными ее идеями. После этого он, предоставив Инге Сергеевне слово, сел за председательский стол, рядом с которым располагалась светлого дерева кафедра, куда она направилась.       Удовольствие от доброжелательного любопытства и внимания аудитории, а также ощущение своей привлекательности придавали ей уверенность, и она спокойно стала излагать свои мысли. Данные ей "от Бога" хорошее ораторское мастерство и память сейчас, как никогда, сделали ее речь красивой, логичной и грамотной. После ее выступления начались ответы на вопросы, которые постепенно переросли в бурную дискуссию о критериях современного развития общества, о взаимодействии гуманитарной и технической интеллигенции, о повышении ответственности интеллигенции во всех сферах жизни современного общества. Особый спор вызвал вопрос, связанный с презумпцией невиновности. Некоторые из выступавших эмоционально защищали этот принцип и в правовой сфере и за ее пределами, не видя ему альтернативы для защиты от произвола. Другие, приводя цитаты некоторых юристов из США и других стран, соглашались с их авторами, что этот принцип вообще бессмыслен. Один из выступающих -представитель молодого поколения ученых -- так тщательно подготовился к семинару, что даже зачитал давнее высказывание американского автора Коллисона, который утверждал: "Теория презумпции невинов ности -- явная фикция. Ни один здравомыслящий человек не будет исходить из предположения, что задержанное лицо невиновно... Это одна из абсурдных теорий". В своих комментариях молодой эрудит утверждал, что принцип презумпции невиновности устарел, ибо всюду полно примеров тому, что откровенные преступники, изощренно потрудившиеся для того, чтоб не было доказательств их виновности, цинично смотрят людям в глаза и живут (на правах невиновных) среди честных людей. Он даже предлагал изменить формулировку статьи 11 Декларации прав человека, в которой вместо слов "имеет право считаться невиновным" записать слова: "не может быть осужден, если его виновность не будет установлена законным порядком" (и далее по тексту статьи декларации). -- Ну что ж, -сказал, медленно вставая с председательского места академик Остангов, когда время уже перевалило за пределы рабочего дня. -- Я думаю, что наша гостья уже устала, тем более что часы показывают тридцать пять минут седьмого. Да, время пролетело незаметно, и, я думаю, что мы получили много новых неожиданных для нашей аудитории знаний и озадачены многими вопросами. Я думаю, что истина еще ждет часа для своего рождения как в представлениях каждого из нас, так и в обществе в целом. Но бесспорно, что сегодня мы приобщились к тому, над чем работают представители гуманитарной науки, и я хочу от имени всех присутствующих поблагодарить нашего философа и пожелать ей успехов. Академик первый сделал несколько хлопков, чему дружно последовали все участники семинара, начавшие вставать со своих мест. Несколько человек тут же окружили Остангова, а Инга Сергеевна, сложив свои бумаги в папку, тихо вышла из зала, пытаясь сориентироваться, в каком направлении приемная Остангова, где она оставила сумку с сапогами и шубу. Зайдя в приемную, Инга Сергеевна быстро сменила туфли на сапоги, надела шубу, меховую шапку и, выйдя в коридор, направилась к лестнице. Несмотря на то что рабочий день кончился, в институте, как водится в Академгородке, было полно народу, но ей вдруг среди незнакомых людей стало пусто и одиноко. Никто из запомнившихся участников семинара не попался ей на глаза, никто не вышел ее проводить, и чувство ненужности происшедшего, недовольство собой и ужасная усталость охватили ее. Почти бегом она спустилась с лестницы и вышла на улицу, где было уже темно и густо падал снег. Она подошла к остановке автобуса. "Если показавшийся вдали автобус не мой, пойду пешком, чтоб проветриться", -- подумала она. В это время перед ней остановилась знакомая "Волга", и из нее вышел академик Остангов. -- Простите, Инга Сергеевна, я не заметил, когда вы ушли. Что ж вы так быстро, даже не попрощались?! -- сказал он с улыбкой. -- Извините, Кирилл Всеволодович, но вас окружили сотрудники, и я не хотела мешать, -- ответила она растерянно. -- Садитесь, пожалуйста, в машину, я вас подвезу. -- Большое спасибо, но... -- Сегодня я сам водитель, как видите, -- с этими словами он открыл дверцу, предлагя ей сесть на переднее сиденье. Уже включив мотор, он вдруг повернулся к ней и, поймав ее взгляд, долго не переводил свой, как бы сообщая что-то очень важное и значительное. Это был не просто взгляд, это было нечто проникшее в нее и начавшее жить самостоятельной жизнью. Ей стало не по себе настолько, что мелкая дрожь в теле невольно вызвала желание сильнее закутаться в шубу, и она съежилась. -- Вам холодно? -- спросил Остангов, уловив ее движение.       -- Нет, нет! Просто я поправила шубу. -- Если вы не возражаете, я вас немного покатаю по вечерним улицам?.. Она одобрительно улыбнулась. Машина, проехав вдоль Морского проспекта, помчалась прямо в сторону Бердского шоссе. Покрытые свежим снегом сосны и ели при слабом освещении редких фонарей создавали картину новогодней сказки за окном. Кирилл Всеволодович включил радио, и тут же зазвучал модный шлягер в исполнении авторакомпозитора Юрия Лозы "Мой плот": Нить в прошлое порву, И дальше будь, что будет, Из монотонных будней Я тихо уплыву На маленьком плоту. Лишь в дом проникнет полночь, Мир новых красок полный Я, быть может, обрету... Инга Сергеевна вся замерла в молчании, еще более завернувшись в шубу, а Остангов, делая вид, что сосредоточился на выборе маршрута, также не проронил ни слова, очевидно, не желая нарушить какую-то особую необъяснимую ауру, которая превращала их молчание во что-то, что сливало их в нечто единое. Спустя полчаса, машина свернула к ее дому, и вскоре оказалась у ее подъезда. Остановив машину, Остангов ловко вышел из нее, открыл дверцу перед Ингой Сергеевной и, подав руку, помог выйти. На прощанье он протянул ей руку и, задержав ее, сказал: -- Благодарю вас еще раз за участие в нашем семинаре. Семинар прошел лучше, чем я предполагал. Вы -- замечательный оратор и заинтересовали нашу скептически настроенную к гуманитариям аудиторию. Я вас искренне поздравляю. Он продолжал держать ее руку в своей теплой ладони, внимательно глядя ей в глаза. Инга Сергеена стояла молча, чувствуя неловкость, не зная как поступить. Он вдруг склонил голову, поцеловал ее руку и, как ей показалось, слегка дрогнувшим голосом тихо спросил? -- Могу ли я вас когданибудь видеть?.. Растерявшись и продолжая держать свою руку в его, она глянула на него не в состоянии произнести что-либо в ответ. -- Ну хорошо, -- сказал он вдруг, решительно отпустив ее руку. Всего доброго. Благодарю вас. Он быстро сел в машину и мгновенно уехал. Инга Сергеевна продолжала стоять на ступеньке подъезда обдуваемая ветром. Крупные снежинки с навязчивостью первых летних комаров впивались в глаза, растворяя тушь, вызывая жжение и боль в глазах. Это не дало ей возможности постоять еще на улице и она, стряхнув снег с шапки, вошла в подъезд. -- Ты что -- плачешь? -- спросил муж, снимая с нее шубу. -- Да нет, на улице сильный снегопад и ветер прямо в лицо, -- сказала она тепло, но не глядя мужу в глаза, чувствуя, какую-то неловкость перед ним. -- Ну как прошел семинар? -- Я и сама не знаю! Может быть, я выглядела умной, а может, беспросветной дурой. Я еще должна понять, что же это было сегодня, -- ответила она и направилась в ванную. -- А как Остангов отнесся? -- Ну разве этих аристократов поймешь? Вслух он оценил положительно.       -- Ну нет, ты не права. Остангов не такой. Я его не раз слышал на общих собраниях, президиумах. Он не станет говорить на черное белое, и, если б что-то было не так... Инга Сергеевна чувствовала, что разговор мужа об Остангове, который она раньше всегда поощряла, сейчас вызывает дискомфорт, и, чтоб его прекратить, она сказала: -- Сашенька, извини, я закрываю дверь. что-то у меня ничего не смывается с глаз. Очень больно. Я быстренько приму душ. Как только она закрылась в ванной и осталась одна, она почувствовала себя словно в объятиях какого-то воздушного покрывала, которое выплывало постепенно из ладони той руки, которую поцеловал Остангов. Это покрывало согревало и одновременно охлаждало все ее тело, ограждая от окружающего мира независимо от ее воли и сознания. Она быстро включила душ, но когда вода стала струиться по ее телу, это облакопокрывало с еще большей силой запеленало ее всю, не давая возможности вернуться в реальность. Она быстро выключила душ и, как только набросила халат, услышала стук в дверь. -- Инга, извини, -- говорил муж быстро, -- звонит Анюта. Я бегу к телефону, а ты поторапливайся.       Инга Сергеевна, набросив небрежно халат, выскочила из ванной и побежала в гостиную к телефону. Муж держал трубку телефона, который находился в кухне. -- Доченька, добрый вечер, я тоже у параллельного телефона и слушаю тебя внимательно, -- говорила она быстро, только сейчас почувствовав, что дочь плачет. -- Что случилось, Анечка, дорогая?! Ну не плачь, я тебя умоляю, -- твердила она растерянно. -- Мамочка, ну как же не плакать, я боюсь, я не знаю, что делать, здесь не достать мышеловок! -- Каких мышеловок? Я ничего не пониманию, повтори, пожалуйста, я была в ванной и не слышала начала разговора. -- Мамочка, мы все в отчаянии, здесь развелись крысы. Они не дают спать ночами, бегают по всем продуктам. Это же грозит черт знает чем! -Господи, еще этого не хватало! Вы обращались в санэпидемстанцию?       -- Какая в нашей деревне санэпидемстанция?.. Может, у вас там есть мышеловки? -- Какой кошмар, в наше время идти в магазин за мышеловкой! Доченька! Может, вы всетаки приедете сюда? Скоро Новый год! -- Нет, мамочка! У меня нет сил мотаться с ребенком по аэропортам, особенно сейчас, когда снова ходит грипп и всякие эпидемии, да и что это даст? А кто меня отпустит опять с работы? Мамочка, я вас прошу сейчас об одном -- может, вы найдете мышеловку. Будем как-то спасаться. Что делать? Мать чувствовала, что Анюта немного собралась и перестала плакать. Тут Инга Сергеевна, мгновенно приняв решение, рожденное неодолимым желанием сказать дочери что-то утешительное, произнесла: -- А знаешь что? Мы сами приедем к вам на Новый год! Однако вместо обычного визга радости Инга Сергеевна услышала тревожный вопрос: -Куда? Сюда?! А как же вы будете здесь спать с крысами? -- Ничего, как вы, так и мы! Готовьте красивую елку, а все остальное -- за нами. Привезем весь "праздничный" заказ. Так что по магазинам в поисках вкусненького не бегайте. Я завтра пойду искать мышеловку. Успокойся, встретимся, все обсудим. Говорят, как встретишь Новый год, таким он весь и будет. Вот мы его и должны встретить так, чтоб он нам принес удачу и решение всех проблем. Александр Дмитриевич все время молча слушал разговор на параллельном телефоне и только при прощании добавил: -- Я со всем согласен. Готовьте для бабушки костюм Снегурочки! Анюта от неожиданности этой реплики рассмеялась и попрощалась с родителями. Положив трубки, Инга Сергеевна и Александр Дмитриевич подавленные и удрученные сели ужинать. -- Неужели мы ничего не придумаем, чтоб облегчить жизнь дочери. Ведь у нас есть положение, неужели мы ничего не стоим? -- сказала Инга Сергеевна, скорее, обращаясь к себе, чем к мужу. -- К сожалению, мы с тобой можем только потесниться в этой квартире для них, если б они приехали сюда. Но они не приедут. Они вправе желать самостоятельной достойной жизни. -- Представь их состояние сейчас, -- сказала Инга Сергеевна! -- Да еще крысы. Это же страшно! А вдруг Катюшка испугается ночью? Это же может кончиться даже заиканием, я уж не говорю о заразе, которую разносят крысы. Какой ужас!       Глава 4. Без времени       Когда Инга Сергеевна с мужем приблизись к пя тиэтажному зданию общежития, беспричинно горделиво возвышавшемуся над покосившимися деревенскими избами, они обратили внимание на то, что во многих окнах горит свет. "Наверное, молодые хозяйки, уложив детей спать, изощряются в кулинарии к празднику", -- заключила Инга Сергеевна. В знакомом коридоре блока, где жили дети, несмотря на грязные обшарпанные стены, развешанные пеленки, выставленную у дверей заляпанную грязью обувь и велосипеды, все напоминало о наступающем новогоднем празднике: и гирлянды бумажных картинок с шарами и аромат елок, и запахи кондитерских изделий. "Как велико человеческое стремление к празднику, -- подумала Инга Сергеевна, глядя на это. -- Вопреки отсутствию возможностей наши люди умудряются противостоять этому своим личным творчеством и выдумкой". Ход ее мыслей прервала выскочившая из кухни Анюта, которая бросилась на шею родителям. Она ловко помогла им раздеться, и они зашли в комнату. По всему было видно, что молодые догадались, что родители приедут прямо с самолета, и все указывало на то, что их ждали. В комнате было чисто и уютно, весь потолок украшен разноцветными лампочками и шарами. В углу у окна величественно сверкая и благоухая стояла роскошная елка, под которой на пушистой снежной горке из ваты радостно улыбались игрушечные Дед Мороз со Снегурочкой и разные зверюшки. Катюшка мирно спала в своей кроватке за шторкой. Стол был красиво сервирован к чаю. -- Если мы сейчас засядем за стол -- это будет надолго. Я же вас знаю, -- сказал Александр Дмитриевич. -- Поэтому я предлагаю все отложить на завтра, а сейчас идти дружно спать. Иначе завтра весь день будет сломан. О'кей? -- Да, я согласен, -- сказал Игорь. -- Если вы не голодны и не хотите пить, то предложение принимается.       Анюта постелила родителям на диване, себе рядом на раскладушке, а Игорь пошел спать этажом выше в комнату холостяков, один из обитателей которой, как объяснил Игорь, уехал на праздник в Москву. Инга Сергеевна, как всегда в обществе детей, почувствовала себя спокойно, защищенно, комфортно и мгновенно уснула, но ее разбудило легкое прикосновение лежавшей на раскладушке Анюты. -- Мамочка, ты слышишь? -- спросила она шепотом. -- Что, что случилось? -- Да нет, ничего не случилось, ты прислушайся.       Инга Сергеевна тут же отчетливо услышала звуки, вызвавшие детские страшные воспоминания, связанные с крысами, борьба с которыми была одной из составляющих образа жизни обитателей послевоенных "раненных", сырых домов в Одессе. Сон мгновенно прошел, и она, набросив халат, быстро вышла в кухню, имевшую смежную с комнатой стенку. Как только она включила свет, большая крыса стрелой сорвалась с полки с продуктами, припасенными на зиму. Инга Сергеевна осторожно приоткрыла шторку и тут же другая крыса юркнула куда-то под пол и затихла. Она, вся трясясь от страха и возмущения, неизвестно к кому обращенному, стала рассматривать торбочки и банки с крупами, сахаром, сухофруктами, когда, щурясь от света, вошла Анюта. -- Доченька, ты знаешь, оказывается мышеловки -- дефицит, и мне не удалось достать. Но надо что-то делать. Это же опасно для Катюшки, -- говорила она спокойно, подавляя дрожь в голосе. -- Мамочка, мы ничего не придумаем. Сейчас даже лекарств нет... Может, нам повезет и мы все же сбежим отсюда. Игорь был в президиуме Академии, и нам обещали помочь. Инга Сергеевна села на стул возле обеденного стола, на котором, кроме пластмассовой хлебницы, стояла ваза с веткой елки, ваза с конфетами, электроплитка, кофеварка, мясорубка и другие электробытовые приборы, подаренные родителями, чтоб както скрасить этот безобразный быт дочери. Анюта придвинула другой стул и села рядом с матерью. -- Мамочка, мы так рады, что вы приехали! Завтра постараемся ни о чем плохом не думать, будем веселиться. Инга Сергеевна в этой затхлой кухне и после перепуга почувствовала жуткую усталось, разбитость, но ложиться спать ей было страшно Из-за крыс, и они с дочкой до утра, как они всегда любили, проболтали о житьебытье, обсуждая все -- от наболевших житейских вопросов до последнего концерта Аллы Пугачевой. Не говоря Анюте, для себя она твердо решила, что, если в первую рабочую неделю после Нового года Игорь не получит разрешения на выезд (на что появились смутные надежды), она сама напишет письмо Горбачеву. Весь следующий день прошел в разговорах, обсуждениях и подготовке праздничного стола. Мужчины выходили гулять с Катюшкой, а Анюта с матерью возились дома. В одиннадцать вечера они сели, по обычаю, за праздничный стол, чтоб до начала Нового года проводить старый. Катюшка спела новые новогодние песенки, затем куда-то удалилась с Игорем. Без двадцати двенадцать они явились с какими-то свертками, из которых извлекли белую ватную, сверкающую бусами корону, которую Катюшка со словами: "Ты будешь Снегурочкой" одела на голову бабушке. Дедушке и маме она одела шапочки зайчиков, сама водрузила на головку беленькую шапочку, из которой струились длинные кудри голубых шелковых искусственных волос, и тут же стала похожа на иллюстрации известной куклы Мальвины, а Игорь надел красный колпак Деда Мороза. В этом маскараде все почувствовали себя в атмосфере новогодней сказки, и стало весело и радостно. После шампанского, выпитого одновременно с последним боем часов, Инга Сергеевна слегка захмелела и к психологическому комфорту, который она всегда испытывала, когда вся семья была в сборе, опять вплелось чувство тревоги и тоски: "Как же мы будем жить, когда они уедут", -- вдруг промелькнуло у нее. Но она тут же упрекнула себя за эту мысль: "Боже, о чем я думаю. Пусть будет что угодно, только бы они убежали из этого ада". Она позвала Катюшку, посадила на колени, нежно прижала свою щеку к ее нежному личику и объявила: -- А сейчас мы споем вместе: "Во поле березонька стояала, во поле кудрявая стояала. Люли, люли стояла, люли, люли стояала...". После этой песни они спели "Катюшу", потом "Миллион алых роз", потом "Чунгачанга -- славный остров". Потом все встали в кружок и пели, конечно же, "В лесу родилась елочка". После этого все смотрели новогодний концерт. Катюшка бодрствовала вместе со взрослыми, и только к утру все легли спать. Проснувшись, они все обнаружили под елкой подарки от Деда Мороза, после чего, выпив чаю, пошли с Катюшкой на прогулку. На серых от расстаявшего снега и пасмурного дня улицах изредка появлялись нетрезвые люди с опухшими и несвежими лицами от бессонной ночи, переедания и "веселья" по поводу встречи Нового года. Ничто не радовало глаз, не напоминало о празднике в этой убогой деревне. Продрогнув от сырости и испортив себе настроение, они вскоре вернулись домой и снова накрыли праздничный стол. Когда все уселись, Инга Сергеевна попросила Игоря налить ей немного вина и, встав, сказала с влажными от слез глазами. -- Ты, знаешь, дочь, что я -абсолютная атеистка. Но сегодня я хочу сказать тебе и твоей семье: пусть Бог пошлет вам удачу в этом году. Вы -- хорошие, трудолюбивые честные люди. Никогда, доченька, ты не подвела меня ни в чем и всегда оправдывала мои надежды. Ты достойна лучшей жизни. Мы не все могли тебе дать из того, что хотели. Но мы дали тебе самое большое приданое -- это ты сама, твоя душа, твоя честность, твое трудолюбие, твоя интеллигентность, твоя преданность родителям и семье. И это то, с чем ты можешь отправиться в любое путешествие по жизни, а все остальное придет, -- с этими словами она подошла к Анюте, крепко поцеловала ее, и они обе расплакались.       -- Ну что ж, нам пора. Уже пять часов. Самолет улетает в одиннадцать, -- сказал Александр Дмитриевич, энергично встав Из-за стола. -- Вы что, уже уезжаете? Так быстро? -- спросила Катюшка с гримасой огорчения на личике. -Ну да, мы же приехали к тебе специально на Новый год. Мы так договорились с Дедом Морозом. Он нам разрешил командировку только на Новый год. А завтра уже праздник кончается и нам нужно на работу. Но очень скоро мы к тебе снова приедем, -- сказала Инга Сергеевна. Серьезность и важность тона бабушки вызвали аналогичную реакцию у внучки, и она так же серьезно сказала: -Ладно, я буду ждать вас скоро. x x x       Сразу же после Нового года, словно в компенсацию детям за все их страдания, события стали развиваться с такой быстротой и так удачно, что Инга Сергеевна даже боялась говорить об этом вслух, чтоб не сглазить. В институте то ли под воздействием совета кого-то из президиума Академии наук, куда Игорь неоднократно обращался за помощью, то ли директор одумался, не желая прослыть "немодным", то ли потому что начальству уже было ни до кого, так как нечем было платить зарплату, либо по другим неизвестным причинам, но дирекция подписала Игорю разрешение на выезд на работу в США по контракту. Игорь тут же отправил все необходимые документы профессору Флемингу в США. Ежедневные переговоры с детьми, занятость на работе -- все это спрессовало время настолько, что некогда было даже смотреть телевизор. Правда, Инга Сергеевна с мужем подхватили где-то тяжелый грипп и пролежали с высокой температурой, опекаемые коллегами. Инга Сергеевна первая оправилась, и, когда выдался солнечный день, вышла погулять по лесу.       Снег -- этот главный герой театра сибирской природы, -- уже словно подготовившийся к тому, чтобы скоро начать таять согласно замыслам мудрого и гармоничного своего режиссера, сегодня перед предстоящим прощанием с землей и людьми выступал в качестве фаворита солнца. Солнце нежно ласкало, гладило его своими рукамилучами, а он, освещенный этой любовью, ярко светился, словно драгоценными камнями каждой своей частицей и, объятый этими лучами, превращался в естественный отражатель тепла, стимулируя все живое к весеннему пробуждению и обновлению. Было всего двачетыре градуса, что вообще для Сибири и морозом-то не считается. Она медленно шла к Ботаническому саду, строя планы о том, как бы ей после болезни выкроить побольше времени для поездки (чтоб оказать детям помощь в сборах) без ущерба для срочных, неотложных дел, которые на нее свались по работе. В какой-то момент ее посетила парализующая душу мысль о том, что с отъездом Анюты они останутся совсем одни, и в случае чего... Но она отбросила тут же тяжкие мысли и вернулась домой. Предстоящая в конце недели командировка в капиталистическую страну давала Александру Дмитриевичу, как и всем ученым Академии наук в этих случаях, право на беспрепятственное бронирование места в академической гостинице. Поэтому в этот раз они без труда поселились в "люксе". Александр Дмитриевич остался на пару дней в Москве для оформления выездных документов и по научным делам, а Инга Сергеевна тут же отправилась к детям, чтоб помогать им собираться. Как только она зашла в комнату дочери, до неузнаваемости изменившуюся беспорядком в связи со сборами, Анюта бросилась ей на шею: -- Мамочка, сейчас, когда уже все решено, мне вдруг стало страшно. Как я буду без вас. Скажи одно слово -- и я останусь. Теперь мне кажется, что я люблю все это -- и это грязное общежитие, и этих людей вокруг -- и не смогу жить без них. Мне страшно. Мать обняла дочь и, сдерживая рыдания, стала ее утешать. -- В конце концов, тысячи людей ездят тудасюда. Сколько наших знакомых уже отработали по дватри года в Африке, на Кубе, в США, в Чехословакии, в Болгарии и многих других странах? Время пролетит быстро. К тому же не исключено, что мы даже приедем в июле. У папы намечается летом командировка в Америку... -- Правда?! -- спросила Анюта, тут же перестав плакать. -- Вроде бы. И вообще сейчас время работает на перемены, на реформы. Все меняется. Не понравится -- приедете раньше. К тому времени наверняка начнется приватизация жилья, и мы чтонибудь придумаем. -Мамочка, но в Москве ходят слухи о перевороте, о возврате... -- Это все ерунда. К прошлому возврата нет. Наши люди -- уже не те, что были. -- Но ты ведь знаешь, что без конца проводятся антигорбачевские митинги. Ельцин призывает его уйти в отставку. Что же будет, если Горбачев уйдет?.. -Доченька, это исключено. Он -- мудрый и сильный человек. Он на провокации не пойдет. Он не бросит свое дело. А люди рано или поздно разберутся. Он не способен на силовые методы, но он одержит моральную победу. Я верю в него. Ты не должна об это думать сейчас. Будь радостна и счастлива, что вам наконец повезло. Ты ведь еще не была за границей. Это так интересно увидеть новый мир, новую жизнь! -- Да, но сейчас я вдруг почувствовала, что все это -- слишком большой ценой -- разлукой с вами.       -- Анюта, ну какая тут разлука при нынешних средствах связи. Все эти дни параллельно с упаковыванием вещей они занимались тем, что дарили и за бесценок продавали покупаемые еще недавно с такой любовью вещи, посуду, мебель, спортивные принадлежности, дорогую зимнюю обувь, привозимую Александром Дмитриевичем Из-за границы. Наибольшим спросом пользовались запасенные детьми продукты, с которыми в Подмосковье становилось все трудней. Соседи по общежитию и коллеги по работе, разбирая все это, не скрывали своей "белой" зависти к тому, что они уезжают. За день до отъезда Игорь поехал в Москву, на Главпочтампт, чтоб проверить, нет ли подтверждения от профессора Флеминга о том, что он получил все сведения об их приезде. Примерно в полдень он явился домой совершенно изможденный и, не сказав ни слова, вручил Александру Дмитриевичу факс. Прочитав его, Александр Дмитриевич изменился в лице и сказал: -- ...Что ж, на него обижаться нечего. Он ждал почти год. А ведь факс отправлен еще две недели назад. Ты, что не интересовался ранее? -- Да мне и в голову не пришло, -- ответил Игорь, убитый и подавленный.       -- Для этого же нужно специально ехать в Москву, а тут замотались...       -- Что?! Что случилось? -- выхватив лист, спросила Анюта. В факсе профессор Флеминг сообщал, что он уже задействовал грант для другого молодого ученого, так как не имел возможности больше ждать. Перечитав это несколько раз, Анюта побледнела, мгновенье сидела молча, а затем решительно заявила: -- У нас другого выхода сейчас нет. Все! Нас уже выписали из общежития, и завтра мы на улице. Да и вообще смешно. Мы все равно едем. А когда этот факс послан -- до твоего сообщения о нашем приезде или после?.. -- спросила она, нервно обратившись к мужу. -- Очевидно, за день, а может, одновременно: я ему, а он мне. Но другого сообщения сегодня от него нет, я проверял. -- Так, может, -- это не отказ?.. Может, он что-то предпринимает?       -- Доченька, так ведь страшно, ехать в никуда. Мало ли что? -- сказала Инга Сергеевна растерянно. -- Мамочка, "в никуда -- это здесь". А там -- у нас виза. Значит, нас никто не выгонит. Приедем, будем мести улицы, мыть окна и как-то устроимся, пока Флеминг не раздобудет новый грант, ведь Игорь же ему понравился! В крайнем случае, чтоб проявить себя, Игорь будет работать у него пока без денег, а вечерами будет развозить пиццу -- так многие начинали, я читала это в письмах. Но... но, -- сказала дочь истерически возбужденно, -- если мы там все же устроимся, я никогда, никогда не вернусь в эту варварскую страну, которая калечит жизни, судьбы, которая не позволяет человеку самому что-то сделать для себя здесь и при этом не разрешает ему что-то сделать для себя за ее пределами. Только бы поскорей удрать отсюда, поскорей. Инга Сергеевна угнетенно промолчала. Через несколько часов, не сказав друг другу ни слова, они с Анютой принялись снова за упаковку чемоданов. Когда все было готово, чемоданы упакованы, друзья по общежитию решили организовать для отъезжающих прощальный банкет, и Игорь с Анютой, не имея для этого никакого настроения, но чтоб не обидеть друзей, остались ночевать в общежитии, а Инга Сергеевна с Александром Дмитриевичем, взяв Катюшку, уехали в Москву. x x x       В гостиничном "люксе" было тепло, уютно и чисто. Александр Дмитриевич расположился у письменного стола в гостиной, а Инга Сергеевна искупала внучку, уложила ее и прилегла рядом, съежившись от тревог и тяжелых мыслей: "Когда я еще тебя увижу? Что там будет с вами?" -- Бабушка, а мы завтра уезжаем в Африку? И ты с дедушкой с нами? -- Нет, солнышко, вы уезжаете в Америку. Ох, я совсем забыла, -- воскликнула она, поцеловала дитя в щечку и вскочила с постели. Инга Сергеевна подошла к дорожной сумке, из которой извлекла маленькую красную лакированную, похожую на коробочку, сумочку, в которой лежали две кассеты, несколько батистовых, отороченных кружевцем носовых платочков и маленькая бутылочка пробных духов "Красная Москва". Она положила это на кровать и сказала: -- Катюшка, -- это тебе на память от меня. Вот сумочка, видишь какая красивая, на золотой цепочке. А вот красивые платочки. У девочки всегда должен быть с собой чистый платочек. А это духи. А на этой кассете твои любимые песни и сказки. И когда тебе будет грустно, будешь включать магнитофон и слушать мой голос. А на другой кассете новая сказочка "Про Катеньку", которую я тебе сочинила. Нравится?       -- Очень, -- ответила внучка, как-то повзрослому грустно. -- А спой мне про радости. -- Хорошо, закрой глазки. Девочка плотно сжала моргающие веки и приготовилась слушать.       -- "Спи, моя радость, усни, в доме погасли огни", -- запела ей бабушка колыбельную, под которую внучка привыкла засыпать с первых месяцев своей жизни. На следующий день, уговорив шофера институтского микроавтобуса за огромные деньги отвезти их с багажом, Игорь с Анютой приехали в Москву. Чтоб не раздражать злобных администраторш гостиницы, они оставили вещи в камере хранения одного из вокзалов и налегке прибыли в гостиницу, где их с нетерпением ждали родители с Катюшкой. После легкого завтрака в буфете они пошли гулять по Москве. Погода была весенняя, солнечная. Анюта выглядела потерянной и все время утирала слезы, крепко прижавшись к руке матери, и почти не разговаривала. Александр Дмитриевич предложил пойти в хороший ресторан, но вопреки обычному, Анюта не захотела и предложила заказать обед прямо в номер гостиницы. Поскольку в официальном оформлении детей в гостиницу на ночь администратор им отказала, в десять вечера Инга Сергеевна, заплатив горничной немалые деньги, попросила ее нелегально дать постельное белье, чтоб они поспали несколько часов до отправления в аэропорт в их номере на маленьком диване и сдвинутых креслах.       x x x       В Шереметьево они прибыли ранее, чем планировали, потому дети быстро прошли регистрацию и, не успели оглянуться, как оказались по разные стороны границы с родителями. Катюшка вряд ли понимала, что происходит, но почемуто, как никогда была печальна и повзрослому безмолвно несколько раз возвращалась к барьеру, чтоб обнять бабушку и дедушку. Вскоре дети скрылись из виду и Инга Сергеевна с мужем, совершенно потерянные, не говоря ни слова, вышли на улицу. Усталые, они вернулись в гостиницу и, как по предварительной договоренности, ни разу за день не коснулись темы отъезда детей и того, какие проблемы у них там могут возникнуть в связи с информацией, полученной от профессора Флеминга. Душевная боль их была столь непреодолима, что они смиренно, каждый в отдельности отдались во власть этой боли, которую ничто не могло притупить. День прошел бестолково, и они рано легли спать, так как на следующее утро Александр Дмитриевич улетал в Германию на конференцию.       Когда Инга Сергеевна осталась одна в Шереметьево, проводив мужа, она испытала даже какое-то облегчение. "Когда плохо, то плохо, когда очень плохо, то очень плохо, когда совсем плохо, тогда уже становится лучше", -вспомнила она когда-то услышанное изречение. "Действительно, -- подумала она, если б сейчас был Саша, я бы плакала, изливала свои страдания. Чтоб меня утешить, он бы организовал чтонибудь развлекательное: театр, кино, Красную площадь -- а это еще более усугубляло бы тоску и страдания. А так -я одна. Закроюсь в гостинице и сама с собой постараюсь справиться". Ей удалось быстро поймать частную машину, водитель которой рассказал о том, что в Москве всюду танки и как бы не разразилось кровопролитие.       -- Конечно, это Мишка за власть держится, хотя народ против него. Ему нужен мощный взрыв сейчас, пока у него рычаги, чтоб объявить какуюнибудь "чрезвычайку", и все. -- Нет, нет, простите, я не могу в это поверить. Он мирный человек. А в чем причина, что произошло? -- спросила она, отметив, что в связи с проводами дочери совсем отключилась от событий в стране, за которыми тщательно следила с первых дней перестройки.       -- А что, что? Запретили демонстрацию на Манеже... -- А почему именно на Манеже? -- Так ясное дело, Манеж в двух шагах от Кремля. А вдруг народ решит повторить известную картину "Штурм Зимнего"? В общем, пока неясно, чем все кончится. Идите, барышня, поскорее домой и сидите там тихо. Инга Сергеевна почувствовала себя оцепеневшей от охватившего ее ужаса. Муж только что улетел в Германию, дети -- где-то за океаном. Совершенно одна и даже вне дома! "А вдруг произойдет что-то, переворот или еще что, и я никогда не увижу своих детей...", -- подумала она, вся съежившись от страха. Почти не соображая, что делает, Инга Сергеевна рассчиталась с водителем и побежала в номер, очевидно, с тем же чувством, с которым люди в войну бежали в бомбоубежище. Сбросив полушубок и сапоги, она легла в постель и словно замерла. "Что с нами будет? Зачем все это? А вдруг опять закроют все границы? Что будет с Анютой? А вдруг профессор Флеминг вообще отсутствует сейчас в Америке, не подозревая, что Игорь с семьей приедет? Что будет с ними, когда они приедут в незнакомую страну и их даже никто не встретит?"...       Через какое-то время она очнулась от сна, который дал передышку от раздирающих душу тревог. Как всегда в минуты волнений и тревог, ее охватило жгучее чувство голода. Было около пяти вечера. Гостиничные буфеты в это время закрыты на перерыв, значит, надо куда-то бежать, чтоб выпить хоть кофе. Она вымыла лицо, надела на голову вместо шапки белый платочек, который ей служил шарфом, набросила полушубок и вышла из гостиницы в гастроном напротив, где на втором этаже располагался кафетерий. Все теперь в любимой Москве словно померкло и опустело для нее.       Со страданием вспоминая каждый миг их семейных гуляний в этих окрестностях, с опущенной головой, подавленная, Инга Сергеевна зашла в кафетерий, где, кроме сухих коржиков и кофе, ничего не было. Перебив таким образом аппетит, она вышла на улицу. Уже спускались сумерки, и на улице все было зловеще напряжено. Она вспомнила про танки, про армию, хотела что-то узнать у прохожих, но возле гастронома встречались какие-то полутрезвые подозрительные личности и хотелось поскорее укрыться в месте, где светло и безопасно. Она почти бегом перешла дорогу и, войдя в гостиницу быстро направилась к лифту. "Надо бы с кемто встретиться, поговорить, -- подумала она. -- Я сегодня не переживу одиночества. Может, позвонить Ирине? Но она, вероятно, пригласит в гости, а как я буду возвращаться одна поздно, когда в Москве так страшно теперь? Да и хочется ли мне с кем-то говорить сегодня? Нет, но и одной быть жутко...". Думая об этом, она негодовала на задержку лифта, напряженно следя за табло. В это время кто-то слегка тронул ее за локоть. Еще не глядя, она всеми своими натянутыми нервами почувствовала, кто это, но тут же отвергла догадку, как совершенно нереальную. -- Вы давно здесь, Инга Сергеевна? -- зазвучал проникновенный голос Остангова. -- Ой, здравствуйте, Кирилл Всеволодович! -- ответила она, повернувшись.       В этот миг подошел лифт, и они вошли туда вместе с другими обитателями гостиницы. -- Вы давно в Москве? -- повторил в лифте свой вопрос академик. -- В общем-то почти неделю.       -- А я... вот прилетел сегодня утром, простите, мой этаж, -- сказал он, глянув на раздвинувшиеся в этот момент дверцы, и тут же влекомый инерцией исчез за дверью уже мчавшегося вверх лифта. Зайдя в свой номер, Инга Сергеевна сняла верхнюю одежду, включила телевизор, чтоб узнать подробности происходящего. Но как только она расположилась на диване, раздался звонок телефона. -- Инга Сергеевна, это говорит Остангов, -- услашала она, подняв трубку. -- Если вы не заняты сегодня вечером и если вы позволите, я бы хотел пригласить вас поужинать со мной здесь в гостинице, в ресторане внизу. -Спасибо, Кирилл Всеволодович... -- Если вы не возражаете, я вас буду ждать у входа ровно в семь часов. -- Хорошо, Кирилл Всеволодович, спасибо, я буду ровно в семь внизу, -- ответила Инга Сергеевна, не узнавая сама своего голоса от волнения.       -- Благодарю вас, до встречи, -- сказал он и положил трубку. Когда разговор был окончен и Инга Сергеевна осознала все, что произошло, ее охватили сомнения: "Что это я затеяла? Сейчас, в такое время? Что будет? Разве не ясно, что это не простое приглашение поужинать? -- терзала она себя вопросами, на которые не могла дать ответов. -- Разве он не дает мне понять, что предпринимает попытку ухаживать за мной? Но ведь сегодня он может воспринять это как мое согласие? Но кто я тогда? Разве я хочу этого? Разве я имею право? Да и зачем? Да и куда мне все это. Мне ничего не нужно, кроме моей семьи. Так зачем я согласилась?"       Но деваться было некуда, перезвонить, отказаться не хватило смелости, да и боялась оказаться глупой в глазах человека, перед которым все преклонялись. "Сколько бы мужчин и женщин сочли за честь просто посидеть с ним за одним столом...", -- заключила она мысленно в самооправдание и начала собираться. x x x       Выйдя из лифта, она сразу же увидела ожидавшего ее у двери ресторана Кирилла Всеволодовича.       -- Еще раз добрый вечер! -- сказал он с улыбкой целуя ей руку. Когда они сели напротив другу друга за небольшой столик, отгороженный от соседнего красивым деревянным ажурным барьером, под воздействием заботливого внимания к ней академика Инга Сергеевна почувствовала себя маленькой девочкой, находящейся во власти доброго всемогущего покровителя, и ей стало хорошо и комфортно. Тут же подошел официант и, сказав, что все, что записано в меню, отсутствует, предложил очень дорогое рыбное ассорти из деликатесных рыб с черной и красной икрой и, как он сказал, "кооперативную", а потому очень дорогую свинину с картофелем. Кирилл Всеволодович еще заказал бутылку вина, две бутылки минеральной воды и кофе с мороженым. -- Вы чем-то огорчены сегодня? Я спрашиваю потому, что вы необычно бледны, -- сказал участливо Остангов, когда официант отошел. -- Я просто устала немного, Кирилл Всеволодович, -- ответила она с неуверенностью в голосе. -- А вам известны подробности о событиях в Москве сегодня? -- спросила она в несвойственной ей манере -- както пошкольному, как учителя? -- Кажется, все обошлось. Никаких эксцессов не произошло. В это время подошел официант, поставил красиво украшенное большое блюдо с рыбным ассорти, открыл бутылку вина, наполнил бокалы и, почтительно улыбнувшись Инге Сергеевне, деловито удалился. -Итак, за что же мы с вами выпьем? -- спросил Остангов, обращаясь к ней нежно, -- за презумпцию истины? Она улыбнулась в ответ и, чокнувшись с Останговым, пригубила вино. -- Должен отметить, -- сказал Остангов, сделав глоток и поставив бокал, -- что ваше выступление на семинаре произвело впечатление, и я бы посоветовал вам эти мысли опубликовать.       Предложив Инге Сергеевне рыбные деликатесы, он затем наполнил ими свою тарелку и начал красиво и элегантно есть. -- Безусловно, -- продолжал Остангов, -- проблема ответственности сегодня -- одна из насущнейших. Меня она волнует, в частности, в связи с судьбой нашей науки и неиспользованием нашего огромного научного потенциала, который постепенно переправляется на Запад. Что же нас ждет в будущем? Нам потомки не простят, если мы развалим это уникальное явление, каковым всегда была Российская Академия наук. -Остангов как-то грустно поджал губы, положил вилку в тарелку, опустил руки на колени и, устремив взгляд куда-то вдаль, сказал: -- Я вспоминаю, в шестидесятых годах в одном из своих выступлений Аганбегян сказал в общем-то известную вещь, но над которой мы просто не задумывались, и потому в его устах это прозвучало впечатляюще.       Суть его вывода состояла в том, что молодые ученые в Академии наук -одна из самых низкооплачиваемых категорий специалистов высшей квалификации в нашей стране. То есть выпускник любого вуза, идущий на промышленное предприятие и в другие сферы народного хозяйства, начальную зарплату имеет в полторадва раза выше, чем сто пять рублей молодого ученого Академии наук. И все же самые талантливые, самые лучшие выпускники самых лучших вузов при распределении на работу выбирали Академию наук. А сейчас мы не можем не констатировать массовые отъезды на Запад наших ученых на любых, порой весьма кабальных условиях, если речь идет о контрактах. А в случае эмиграции многим вообще грозит опасность не найти работу в своей любимой науке, ради которой они жертвовали многим в самые лучшие, самые производительные годы своей жизни и в которой они немало преуспели. Но там им приходится сталкиваться с такой конкуренцией, о которой они часто не подозревают, живя здесь и идеализируя Запад. Особенно эмигранты. Ведь для многих из них эмиграция -это вообще первый выезд за границу. И вот это неведение влечет их надеждой, которая не всегда оправдывается.       Инга Сергеевна слушала академика, ища в его словах ответы на вопросы, мучавшие ее в связи с отъездом детей. Она видела, что Остангов немного расслабился и испытывает необходимость неофициально высказаться после совещания, которое, очевидно, не принесло ему удовлетворения. -- В принципе, переезды, смена места жительства, -- продолжал академик, не изменив своей позы, -- работа по контракту -- все это вещи нормальные и естественные для всего мира. Но ни для кого это не бывает так болезненно, как для людей нашей страны. Наша система жизни существенно отличается от таковой всего остального мира. И именно поэтому для нашего человека вписаться в другую культуру, этику -- процесс очень сложный, а порой и мучительный. Я наблюдал это на примере немалого числа моих бывших коллег и учеников, с которыми встречался за границей. Среди них есть и весьма благополучно устроившиеся ученые, и неудачники. И когда я смотрю на все это, мне жаль и нашу страну, и их. Страна беднеет духовно и интеллектуально, но и они что-то там теряют неуловимое и в то же время весьма очевидное... От этих слов, вызвавших у нее чувство страдания и укор за отъезд детей, Инга Сергеевна почувствовала удушье и захлебнулась глотком минеральной воды, которую отпила из бокала для самоуспокоения. Чтоб справиться с неловкостью, она открыла сумочку и вынула носовой платочек, вместе с которым оттуда на пол выпала Катюшкина фотография, которую она подарила дедушке и бабушке за день до отъезда. Остангов с ловкостью спортсмена поднял фотографию, с которой на него смотрело прелестное трехлетнее существо, озорно обнимающее двух огромных кукол у Макдональдса в Москве. -- Это ваша дочка? -- спросил Остангов, возвращая Инге Сергеевне фото. -- Нет... внучка... Кирилл Всеволодович, ничего не сказав, откинулся на спинку стула и, слегка наклонив голову, остановил продолжительный взгляд на лице своей собеседницы, затем спросил как-то тихо, вполголоса: -- Она живет с вами? -- Нет, -- ответила Инга Сергеевна и, вспомнив, как далеко теперь от нее Катюшка, вдруг, к своему стыду, расплакалась.       -- Кирилл Всеволодович, извините, -- взмолилась она, утирая глаза. -- У меня сегодня был тяжелый день, и я недомогаю. Остангов, сохраняя полное спокойствие, поотечески тепло и нежно сказал: -- Вопервых, после вина нужно поесть, иначе у вас будет кружиться голова. Вовторых, в таких случаях необходимо немного побыть на воздухе. Поэтому я предлагаю вам поесть, а потом мы с вами прогуляемся. Но Инга Сергеевна ничего не стала есть и встала Из-за стола. Остангов тоже встал, прошел с ней к лифту и сказал, нежно заглядывая в глаза: -- Итак, я вас жду здесь же через пятнадцать минуть. Я полагаю, что вам нужно одеться, на улице довольно прохладно. Инга Сергеевна, ничего не соображая от стыда за свои слезы, отдалась во власть событиям и, автоматически надев полушубок, спустилась на лифте в холл. Остангов уже ждал ее. Как только они вышли из гостиницы, Кирилл Всеволодович взял ее под руку и, не сказав ни слова, повел к парку Горького. Они гуляли около часу, не проронив ни слова, находясь в атмосфере волшебной ауры, подобно той, что была тогда в машине после семинара, и боясь нарушить, разомкнуть какие-то связующие их неведомые и в то же время остро ощущаемые нити. Когда после прогулки они подошли к крыльцу гостиницы, Остангов сказал: -- Я уверен, что вам стало легче. Сейчас вам необходимо поспать. Завтра я улетаю на три недели в Европу и, к сожалению, не смогу вам утром позвонить. Но я уверен, что все образуется. -- Он поцеловал ее руку, проводил к лифту, а сам подошел к столам администраторов гостиницы. Находясь во власти какого-то дурмана, Инга Сергеевна вошла в номер. Закрыв глаза и не сняв полушубка, она несколько минут сидела неподвижно. Потом ей показалось, что в комнате очень душно, и она открыла окно. Облокотившись на подоконник, она с четырнадцатого этажа пыталась разглядеть улицу. Часы показывали чуть более десяти вечера. На этом обычно оживленном перекрестке почти не видно было людей. Смена времен года, как естественная основа для упорядочения жизни, ее движения и развития, в основе своей всегда несет оптимизм и стабильность. Сейчас во всем -- и в настроении людей, и в общественной жизни, и в самой природе, казалось, наступило какое-то бессезонье , влекущее нарушение логики вещей, связи времен и даже необходимых проявлений природы. И потому за окном ни распустившейся листвы, ни теплого, располагающего к лиризму весеннего ветра, ни влюбленных пар не было видно. Было безлюдье, пронизывающий ветер с дождем, голые унылые деревья и аура человеческой тревоги. x x x       На улице стояло бессезонье, когда Инга Сергеевна с мужем спустились с трапа самолета в Новосибирске. Несмотря на начало апреля, шел мокрый снег и было ветрено и промозгло. Огромная очередь на такси отпугивала перспективой долгого стояния. Александр Дмитриевич обошел все стоявшие вокруг служебные машины в поисках кого-то из Академгородка, чтоб уехать побыстрее, но никого не нашел. Инга Сергеевна стояла замерзшая и подавленная. Прошло более часа, когда наконец им удалось уговорить какого-то частника отвезти их в Академгорок. В машине было холодно, грязно и пахло бензином. Когда они приехали наконец домой, Инга Сергеевна была совершенно замерзшей у нее страшно болела голова. В их квартире, несмотря на то что Анюта уехала несколько лет назад, все свидетельствовало о том, что истинное место жительства дочери и ее семьи именно здесь. Здесь Анютина комната, обставленная по ее вкусу, много ее любимых вещей, фотографий и т. п. Потому сейчас, когда Инга Сергеевна с мужем зашли домой, им казалось, что все смотрит на них с укором и тоской. Все в их уютной богатой (по советским меркам) квартире показалось поблекшим и угасшим. Супруги быстро выпили кофе, переоделись и решили, несмотря на бессонную ночь, пойти на работу. Они уже были одеты и собрались закрывать дверь, когда раздался телефонный звонок. -Кто это еще так рано?! -- сказала раздраженно Инга Сергеевна. Она нехотя подняла трубку и, не веря ушам своим, услышала голос дочери. -- Мамочка, это я. -- Анюта, родная, милая, ну рассказывай, как вы там. -- У нас все очень хорошо. Профессор Флеминг нас ждал. Он оказывается сообщил это в последнем факсе, который до нас почему-то не дошел. Нас хорошо встретили. Несколько дней будем у Платоновых, с которыми нас познакомил Флеминг. -- А кто это? -спросила Инга Сергеевна. -- А это Платоновы из Городка. Ты их наверняка знаешь. Профессор Платонов тоже в университете работает по контракту. Он, естественно, на другом факультете, но Флеминг узнал, что он из Новосибирска и попросил его нам помочь. Все нормально. Игорь приступил к работе и очень доволен. Мамочка, мы так скучаем. Невозможно представить, что вы так далеко... Как вы там? Как чувствуешь себя? -- Доченька, мы счастливы, что у вас все хорошо. О нас не думай, у нас все нормально. -- Мамочка, мне неудобно дольше говорить, мы звоним из квартиры Платоновых. Целуем вас. Очень вас любим. Как только Инга Сергеевна пришла на работу, ей позвонила Лина. -- Ингушка, я тебе звонила, мне сказали, что ты в коротком отпуске в Москве. Ты -- молодец! Ты всегда умеешь все сочетать в жизни -- и работу и развлечения. Уж ты набегалась небось по театрам. -- Ну, как твои дела? -спросила устало Инга Сергеевна, перебив подругу. -- Все так же. Мой благоверный, судя по всему, совсем чокнулся. Переселился в свой кабинет, поставил туда большое зеркало, чтоб по утрам делать аэробику под музыку. И очень часто звонит в Штаты. Все время бегает, суетится и здоров как бык. Его мама еще смолоду мне внушила, что у него сердце больное, и всю жизнь я тряслась над ним. У нас все годы был культ его здоровья: то ему нельзя, то ему можно. А теперь он весь из себя двадцатилетний юноша. Готовится во всю к приезду своей пассии. Детям мы еще ничего не сказали, он сам попросил меня об этом. -- А ты как? -- Я? Да что я? Я сама не знаю, что делать, наверное, сойду с ума. Представляешь, все это видеть в одной квартире. Если б я могла куда-то съехать. -- Линочка, ну чем я могу тебе помочь? -- Да, чем мне поможешь... Спасибо тебе, за то уже, что у меня есть, кому душу излить. Извини, что я звоню тебе на работу, но я не хочу, чтоб твой Саша догадался, пока, во всяком случае. Пусть лучше пока об этом не знает никто, мне так легче. Ну пока. Инга Сергеевна положила трубку и тут же пригласила свою коллегу Асю Маратовну, которую она оставляла обычно своим заместителем в секторе, когда уезжала в отпуск, либо в командировку.       -- Здравствуйте, Инга Сергеевна! -- сказала Ася Маратовна. -- А у нас грядут грандиозные новости! Нам предложено участвовать в комплексной межинститутской программе, которую по слухам, будет возглавлять академик Остангов. Представляете! Ведь это так престижно. -- А чья это инициатива? -спросила Инга Сергеевна.       -- Дирекция нашего института представила проект участия института в этой программе, и согласно проекту будет задействовано два сектора института, в том числе наш. -- Хорошо, спасибо, Ася Маратовна, -- сказала Инга Сергеевна и, как только они с Асей Маратовной вышли из кабинета, она направилась к директору. -- Привет, Инга Сергеевна, -- Чайковский вышел Из-за стола протягивая ей руку. -- Как отдохнули? -- Хорошо, спасибо. Это верно, что наш сектор будет участвовать в комплексной программе? -- Пока это только проект, -- перебил директор, сразу поняв, о чем она ведет речь, -но, надеюсь, вполне реальный. В любом случае готовь хороший доклад на ученый совет. О'кей? Инга, -- сказал Чайковский, перейдя на неформальный тон, -тебе придется поехать на совещание в Звенигород в конце апреля. Я, к сожалению, поехать не смогу, совсем замотался. Там сможешь доложить основную концепцию своего проекта. x x x       Когда, спустя дней десять, Инга Сергеевна с Белорусского вокзала отправилась в сторону Звенигорода, очарование подмосковной, уже вовсю наряженной весной природы, наполнило ее радостью, оптимизмом и в то же время грустью. "Если б Анюта была здесь, она бы поехала со мной. Но кто знает, -думала она, глядя в окно вагона, -- может быть, в нашей семье сейчас наступило новое прекрасное качество жизни. В стране все же, несмотря ни на что, расширяются горизонты возможного. Анюта поживет в Штатах, мы будем к ней ездить, они приедут в отпуск сюда. Так живет весь цивилизованный мир". Эти оптимистические мысли и надежды на фоне все ярче освещающейся к полудню лучами солнца прекрасной природы, привели ее впервые с момента отъезда дочери в состояние покоя. Электричка прибыла в Звенигород вовремя, и она, наслаждаясь ароматами весны, направилась к зданию пансионата, где должно было проходить совещание. Предназначенная для двоих комната пансионата, куда ее поселили одну, была чистой уютной, с большим окном, выходящим в роскошный лес. Просмотрев программу совещания, которую ей выдали в оргкомитете, она сочла ее очень интересной и полезной. Затем немного отдохнув в кресле, она решила спуститься вниз, чтоб прогуляться по лесу и когонибудь встретить, чтобы узнать подробности об участниках и о месте расположения конференцзала, где согласно программе, совещание должно было начаться завтра в десять часов утра. Солнце уже клонилось к закату, когда она, никого не найдя в холле, вышла на улицу и встретила одного из членов оргкомитета, который нервно поглядывал на часы. -- Вы куда, Инга Сергеевна? Если ужинать, то в семь вечера в столовой. -- Нет, нет, я просто хочу прогуляться. Подмосковная природа действует на меня как-то особо и, пока еще не стемнело, хочу посмотреть эти места. Все участники уже прибыли? -- В основном все. То есть "высокие" москвичи еще не приехали, но они будут обязательно либо сегодня к ночи, либо завтра утром. А сейчас мы ждем академика Остангова. Он вчера прилетел из Парижа, и мы его "арестовали" на наше совещание. Правда, он обещал быть очень недолго, но все равно мы рады. Ведь сам факт его присутствия -- уже подарок. -- Желаю успеха, -- только и смогла произнести Инга Сергеевна, быстро удалившись, чтоб скрыть волнение. Когда она прошла к аллее, освещенной прощающимся до утра солнцем, то самое волшебное "покрывало", которое периодически невесть откуда появлялось и окутывало ее всю с того вечера, когда ее проводил Остангов после семинара в институте, вновь словно запеленало ее всю, сковывая в движениях. Она сейчас, в мельчайших подробностях вспоминая их последнюю встречу в гостинице, вся съежилась от неловкости за свои слезы в ресторане, беспомощность и глупое, несолидное поведение, и ей показалось, что она не будет знать, как вести себя, если встретит сейчас Остангова. Поэтому она решила быстро вернуться в свою комнату. Подойдя к подъезду, она не увидела уже члена оргкомитета, поджидающего академика и, быстро зашла в подоспевший лифт. В комнате, сев в кресло у окна, она молча размышляла: "Неужели за эти мгновенья успел прибыть Остангов? А может быть, Кирилл Всеволодович изменил свои планы и не приедет сюда?" От этих мыслей ей стало тоскливо и одиноко. Она снова вспомнила ту прогулку. Он нежно держал ее за локоть, не произнося ни слова и сообщая в то же время именно то, что ждет женщина от мужчины в минуты ее слабости и незащищенности. "Наверное именно в том, что явил Остангов в тот вечер, и есть та самая мужская сила, которая необходима современной женщине! -размышляла Инга Сергеевна. -- Так, может, мне выпало особое счастье прикоснуться к этому, столь редкому сейчас качеству отношения мужчины к женщине?! -- От этого "открытия" она почувствовала какой-то прилив энергии и желание увидеть Остангова. -- Что это со мной, я с ума сошла, -- подумала она в страшном волнении. -- О чем я думаю? Любовь? Верующие бы сказали "грех попутал". Уже внучка -- почти барышня!"       Но самобичевание не принесло успеха, и ничего, кроме желания оказаться рядом с этим человеком, ощущать тепло его рук, его глаз, она не желала сейчас. "С ума схожу, иль восхожу к высокой степени безумства". -- Какая, однако, гениальная точность! Великая все же поэтесса Ахмадулина", -подумала она. Решив, что за ужином она встретит Кирилла Всеволодовича, Инга Сергеевна освежила лицо, надела наиболее идущий ей к лицу черный брючный костюм с розовой блузкой, черные кожаные полуботинки на высоком толстом каблуке и в волнении вошла в кафестоловую пансионата.       К ее удивлению, за столиками неуютного большого и холодного помещения, напоминающего обычную столовую, сидело несколько незнакомых человек. Выпив чашку невкусного чая, она вернулась в свою комнату, при вечернем тусклом свете казавшуюся мрачной и неуютной. Она подошла к окну, упирающемуся в верхушки деревьев. Небо было звездное и казалось соединяющимся за деревьями с морем. Она вспомнила сейчас, как они с Линой и Нонной перед окончанием школы сидели в Одессе на Приморском бульваре в такой же прекрасный весенний вечер и, вглядываясь в ту полосу, где небо сливается с морем, пытались разглядеть в морской дали Алые паруса... x x x       Утреннее весеннее солнце разбудило ее рано, и она, не торопясь, еще раз просмотрела программу и определила примерное место в ней, где ей следует попросить слово для выступления, поскольку заявку для включения ее доклада в программу она выслать не успела. За пятнадцать минут до начала она спустилась в конференцзал, размер и уют которого казались неуместными при удивительно малом количестве людей его наполнявших.       Пожалев о своем приезде, Инга Сергеевна села на крайнее место первого ряда. К десяти часам народу в зале прибавилось ненамного, и в соответствии с веяними перестройки на сцену, в президиум, вышло не огромное количество "заслуженных" людей, как бывало ранее, а несколько человек, среди которых Инга Сергеевна сразу увидела Остангова. Перед открытием совещания Василий Иванович (член оргкомитета, которого она встретила первым вчера) объявил, что в связи с большими "накладками" многие не смогли приехать, потому вместо двух дней совещание будет проходить один день, и для тех, кто не сможет обменять билеты, с завтрашнего дня в Москве забронирована академическая гостиница на весь оставшийся период, предназначенный ранее для совещания. Затем встал Остангов, который, сказав о значимости проблемы, открыл совещание. Когда он садился, привычно для председательствующего озирая зал, Инга Сергеевна тут же увидела, что он заметил ее. Охватившее ее вчера желание снова овладело ею, и она стала с нетерпением ждать перерыва в надежде пересечься с Кириллом Всеволодовичем. Вспомнив о предполагаемом приобщении ее сектора к программе, возглавляемой Останговым, она решила, что у нее будет подходящий повод подойти к нему. Между тем совещание проходило мимо ее сознания, реализуясь в сменявших друг друга неинтересных докладчиках "из третьего состава", который прислали вместо себя те, ради которых Инга Сергеевна сюда приехала. Чтоб не растерять и эту жидкую публику, президиум, вопреки правилам, не торопился объявлять после двух часов работы перерыв. Желая как-то занять себя, Инга Сергеевна в красивом блокнотике, который был ей, как и всем участникамм, выдан оргкомитетом, что-то чертила ручкой. Но волнение проявлялось в нарастающем жаре в лице, на которое, как ей казалось, все время был устремлен взгляд Остангова. Через какоето время она подняла голову от блокнота и, не веря себе, не обнаружила Кирилла Всеволодовича в президиуме. Инга Сергеевна ринулась к двери и тут, преграждая путь, к ней подошел Василий Иванович. -- Инга Сергеевна, когда вы намерены выступить? -Извините, -- ответила она, еле сдерживая раздражение Из-за вынужденной остановки, -- я себя неважно чувствую, к тому же по нашей тематике почти все эксперты отсутствуют, потому мое выступление теряет смысл. -- Ну что ж, -сказал Василий Иванович с пониманием. -- Может, вы и правы. Мы приложили столько усилий для подготовки этого совещания! Но сейчас всех волнует одно: как добывать деньги. Грядет самофинансирование в науке, и нас ждут нелучшие времена. Очень жаль, Инга Сергеевна, хотел вас послушать. -- Ничего, ничего, еще не вечер, ответила она дружелюбно. -- А что Остангов? Уже уехал? -- Да, он очень торопился. Мы и так ему благодарны. Он -- единственный из сильных мира науки снизошел. Вообще, я не перестаю удивляться его интеллигентности и уважению к людям. Это у него в крови. К сожалению, это уже стало музейной редкостью у нас. Ей доставлял удовольствие разговор об Остангове, и хотелось его продолжить, но тут по радио объявили, что Василий Иванович приглашается в оргкомитет, и он быстро удалился. На следующий день утром, прибыв в Москву, Инга Сергеевна быстро устроилась в гостиницу и решила отправиться в ВАК, чтоб узнать, как дела с ее утверждением. С момента защиты прошло уже достаточно времени, чтобы по нынешним правилам можно было ожидать ответа. В ВАКе ответили, что ее утвердили неделю назад и открытка с сообщением об этом отправлена по домашнему адресу. Она шла пешком по центральным улицам Москвы, освещенным весенним солнцем, и ей казалось, что все поздравляют и разделяют с ней ее праздник. Тут же она позвонила в сектор Ирине, чтоб пригласить всю их "девичью" группу в кафе "Паланга" по поводу утверждения.       Но, к ее огорчению, секретарь ответила, что они все проводят где-то недалеко от Москвы социологический опрос и будут только на следующей неделе. Ей стало грустно, что никого из тех, с кем бы она хотела разделить праздник, нет сейчас с ней. Пойти в театр, как она раньше всегда любила, теперь не хотелось, да и все пугали, что в Москве ночью сейчас возвращаться одной страшно. Погуляв немного по улице Горького, она вернулась в гостиницу с намерением перекусить в буфете. По дороге она купила несколько новых газет, зазывающих интригующими названиями статей. Газеты сообщали все новые факты разоблачений злоупотребления властью, финансами, служебным положением известных и неизвестных людей, что, однако, вопреки обычному, не вызывало у нее интереса сейчас, и все затмевали воспоминания о семейных праздниках по любому скольконибудь важному событию. "Была бы здесь Анюта, вот бы мы с ней гульнули сейчас, -- подумала она, вспомнив любимое слово дочери "гульнули". -- "Все смешалось в доме Облонских", -- почему-то вдруг вырвались сами по себе слова, из "Анны Карениной". В минуту ею овладело отчаяние от ощущения клубка взаимоисключающих событий и ситуаций, в которых она оказалась сейчас вопреки постоянной ее устремленности к ясности и "правильности" в жизни и согласию с самой собой. Когда раздался телефонный звонок, она и не собиралась поднимать трубку, решив, что это соседу по смежной комнате. Но звонок тут же повторился. Она равнодушно произнесла: "Алло?" -- Инга Сергеевна, добрый вечер! -- говорил Остангов. -- Если я правильно понял, вы, как и следовало ожидать, не смогли вылететь сегодня и потому грустите от потери времени. Я не ошибся? -- Вы почти правы, Кирилл Всеволодович, -произнесла она, с трудом скрывая волнение. -- А вы? -- А я улетаю завтра утром. Полагаю, что мы можем продолжить разговор за ужином. Я только что пришел и не смог предварительно заказать столик. Но думаю, что трудностей у нас не возникнет. Если вы не возражаете, то нужно ли вам время для подготовки? -- Да в общем-то минут пятнадцать, -- ответила Инга Сергеевна, чувствуя что сердце у нее сжимается от счастья. -- Прекрасно, тогда в восемь я вас жду у входа. Когда она спустилась в лифте, Остангов уже постукивал в закрытую дверь ресторана. Увидев Ингу Сергеевну, он слегка смутился неизвестно отчего и, поцеловав ей руку, сказал: -- Почемуто дверь заперта, хотя судя по всему ресторан работает. В это время дверь отворилась, и оттуда вышла вся сверкая блестками сногсшибательно красивая, во всем узнаваемая "интердевочка" и, не глядя ни на кого, нервно подошла к телефонуавтомату, стоявшему в холле. Остангов, слегка прикоснувшись к локтю Инги Сергеевны, предложил ей пройти в открывшуюся дверь зала ресторана, за которой были видны пустые столики. Но в это время с обезображенным от злости лицом огромный детина в лиловом костюме пренебрежительно отстранил седовласого академика, заявляя, что в ресторане свободных мест нет. Остангов оцепенел от растерянности, когда тут же надменно возвращающуюся и задевшую его плечом проститутку почтительно пропустили в зал. Инге Сергеевне показалось, что Остангов стал ниже ростом и мгновенно постарел лет на десять. -- Кирилл Всеволодович, прошу вас, не огорчайтесь, -- сказала она ласково, даже пожалев его -- этого почтенного человека, присутствие которого во многих академиях мира за честь почитали многие умы современности, теперь растерявшегося, как ребенок, от наглой вседозволенности подонков. -- Я вообще-то не голодна, можно просто прогуляться, ведь сегодня дивная погода! -- Это неплохая идея! -- оживился академик найденному выходу из сконфузившей его ситуации. -- Вы захватите свою верхнюю одежду и заходите ко мне. Я живу на десятом этаже. У меня есть гостинцы из Франции и маленький кипятильник -мой неизменный спутник во всех командировках в Москву. Так что мы сможем выпить кофе, а затем погулять. Когда через несколько минут Инга Сергеевна подходила к номеру Остангова, она обратила внимание на открытую дверь большого люкса, расположенного напротив. На красивой, под старину мебели сидели мужчины кавказской национальности, явно неакадемического вида и за инкрустированными столиками, заставленными бутылками и снедью, о чем-то громко говорили и хохотали. Завидев женщину, они в голос завопили:       -- Эй, красавица, заходы, гостем будэшь, заходы!       Инга Сергеевна быстро постучала и вошла в скромный одноместный номер академика. -- Прошу вас, садитесь, Инга Сергеевна, -- указал Кирилл Всеволодович на кресло возле маленького письменного стола у окна, на котором лежали коробки и коробочки шоколадных конфет похожие по красоте оформления на бижутерию. Затем он достал из дорожной сумки золотистую коробку, в которой был подарочной набор, состоящий из французского коньяка и двух красивых бокалов. Разложив все это на письменном столе, который накрыл свежим гостиничным льняным полотенцем, Кирилл Всеволодович налил ей и себе немного коньяка и предложил выпить за весну. Сделав несколько глотков крепкого напитка на голодный желудок, она сразу же ощутила действие алкоголя. У нее слегка закружилась голова, и под воздействием восторженных, теплых взглядов Остангова она почувствовала себя снова маленькой девочкой, защищенной и окруженной заботой. -- А у меня сегодня праздник! -- сказала она игриво. -- Да? -- спросил он, подняв брови и с улыбкой, -- и какой же? -- Сегодня меня утвердили. -- И куда, в кого же? -- спросил он, в точности восприняв ее игривый тон. -- В доктора... -- Я и не знал, что вы защищали докторскую диссертацию. Когда же это случилось? -- Совсем недавно, а по существу -- целую вечность тому назад, -- ответила она с грустью, мигом вспомнив все, что произошло за время с момента защиты. -- А почему же вечность? что-то произошло очень существенное, что отделяет тот момент от сегодняшнего дня? Инга Сергеевна аж съежилась от того, насколько точно он угадал ход ее мыслей. -- В общем-то вы правы, -- сказала она задумчиво. Остангов сразу понял, что, сам того не желая, вызвал какие-то невеселые ассоциации в ее душе и, чтоб исправить положение, возбужденно сказал: -- Ну что ж, за ваши выдающиеся успехи! -- Пригубив коньяк, он продолжал: -- Вы каждый раз удивляете меня. В вас есть что-то особенное, что и определяет секрет вашей поразительной моложавости. Признаться, до того как вы сказали, что у вас внучка, я думал, что вам где-то в окрестностях тридцатитридцати пяти лет. -- Спасибо за комплимент, но честно говоря, никаких секретов. Остангов встал и, подойдя к ней, медленно присел на корточки у ее колен, нежно взял ее руку, глядя в упор на нее и пытаясь уловить взгляд. Затем он встал и, отойдя к столику с яствами, предложил ей конфеты и долил и без того наполненную рюмку. -- Теперь тост за вами. -- Хорошо, я предлагаю... -произнесла она тихо, -- я предлагаю выпить, -- задумалась она, держа в дрожащей руке бокал, который неожиданно выскользнул, и коньяк брызнул на рукав персикового цвета блузки. Академик с ловкостью юноши подобрал с пола не разбившийся благодаря мягкому ковру бокал и предложил гостье, если ей необходимо, пройти в ванную. Инга Сергеевна, воспользовавшись советом, быстро прошла в ванную, чтоб замыть коньячное пятно, закрылась там с ощущением полного презрения к себе Из-за неуклюжести и неловкости перед Останговым. Когда спустя несколько минут она, пряча глаза, вышла из ванной, Остангов подошел к ней со словами:       -- Все в порядке? -- и, нежно обняв, прижал ее к себе. Она чувствовала, что все тело его дрожит, но, продержав ее в объятьях, словно укрывающих от внешней опасности, довольно продолжительное время, он не проронил ни слова. Затем, слегка отстранившись, он поправляя сбившиеся на ее лоб волосы, почти шепотом сказал: -- Я полагаю, что выходить на улицу уже поздновато... Инга Сергеевна, вдруг испугавшись стремительности нарастания событий, сказала, глубоко пряча волнение и не много отстранившись.       -- Да, уже поздно, Кирилл Всеволодович, мне пора. Он глянул пристально ей в глаза, чтоб понять, что стоит за ее внезапным решением уйти, и, не сказав ни слова в ответ, отошел от нее. Инга Сергеевна не ожидала такой реакции с его стороны, и потому в растерянности задержалась, подыскивая какие-то приемлемые для ситуации слова. -- Вы когда улетаете? -- нарушил напряженное молчание Остангов. -- Завтра днем, -- ответила она растерянно. Кирилл Всеволодович снял с вешалки ее плащ и, набросив его ей на плечи, поцеловал ей руку и открыл дверь. Придя в свой номер, Инга Сергеевна обессиленно легла в постель и, как только ее голова коснулась подушки, терзания нахлынули на ее: "Почему я ушла, когда хотела остаться? Может, в этом и есть эта самая алогичная женская логика, когда женщина делает противоположное тому, что желает?" -- думала она, изнемогая от волнения. Она ощущала на себе тепло его рук, тщательно подавляемую взволнованность его дыхания, глубину и заботливость его взглядов, и ей захотелось немедленно вернуться к нему. "Он здесь, в пяти минутах, я уже была у него, о чем вчера еще мечтала и страдала! Зачем я ушла? Очередной раз обокрала себя". Инга Сергеевна почувствовала себя во власти неведомой ранее никогда любви, тоски и страха, оттого что оттолкнула его. "Я пойду к нему, я знаю, что он сейчас пребывает в таком же состоянии", -- решила она, встав с постели. Но когда она включила свет, Остангов словно раздвоился в ее сознании на того недосягаемого человека, и того нежного, доступного ей, с которым она рассталась несколько мгновений назад. И по мере того как она приближалась к решению пойти к нему, тот первый словно встал у двери, внушая сомнения в реальности и правдивости происшедшего.       Она не сомкнула глаз, фантазируя о возможных повторениях свидания с ним, но отчаяние, оттого что она оттолкнула его навсегда, не покидало ее всю ночь. x x x       Спустя два дня Инга Сергеевна, выйдя из библиотеки Инстиута экономики (который размещался в одном здании с президиумом Сибирского отдения Академии наук) спустилась на первый этаж к гардеробу, чтоб взять свой плащ, и столкнулась там с Останговым.       -- Добрый день, -- сказал академик, протягивая ей руку и внимательно заглядывая в глаза, словно продолжая спрашивать о том, почему она ушла несколько дней назад из его комнаты в гостинице. -- Здравствуйте, Кирилл Всеволодович, ответила она возбужденно, не скрывая радости от этой неожиданной встречи, которую он не мог не заметить. -- Если вы домой, то я могу вас подвезти, -- сказал академик. Затем после мгновенного раздумья предложил: -- Если вы никуда не торопитесь, я бы пригласил вас заехать ко мне на чашечку кофе, и вы мне расскажете подробнее о вашем проекте.       Не веря ушам своим и переполненная внутренним ликованием, она улыбнулась в знак согласия, и они прошли к его машине. Через несколько минут стройная, подчеркнуто аккуратно одетая пожилая женщина открыла им дверь коттеджа, где с первого же взгляда все поражало чистотой и порядком. Сняв с Инги Сергеевны плащ, Кирилл Всеволодович представил ей пожилую женщину: -Это -- Ксения Петровна -- губернатор нашего дома. Она очень строгая, но добрая. Правда, добрая ко всему, кроме того, что касается книг. Разве я несправедлив? -- завершил он, с улыбкой глядя на Ксению Петровну. -- Очень приятно, -- ответила Ксения Петровна, улыбнувшись такой форме комплимента в свой адрес от знатного родственника, на которого смотрела с обожанием. -Меня зовут Инга Сергеевна, -- протянула гостья руку "губернатору".       -- Прошу вас, -- сказал Остангов Инге Сергевне, указывая на лестницу, ведущую наверх. Шагая по лестнице, Инга Сергеевна, которая еще несколько дней назад многое отдала бы за такую встречу, сейчас, влекомая куда-то Останговым, вновь ощутила тревогу и неготовность перешагнуть грань... Это состояние не могло не отразиться на ее лице, что не ускользнуло от прозорливого и опытного взгляда академика, когда они поднялись на второй этаж. Он внимательно посмотрел на нее и, улыбнувшись одними глазами, сказал: -- Прошу вас, проходите сюда, прямо -- этой мой кабинет.       Огромный кабинет академика показался Инге Сергеевне старомодным и перегруженным: книги, бумаги, большие горшки с живыми цветами, два больших письменных стола, стоящих вместе буквой "Г", на одном из которых стоял телефон, на другом среди вороха бумаг выглядывала пишущая машинка. Перенасыщенность книгами, бумагами, пособиями, кабинетным оборудованием словно концентрировала в себе какое-то мыслительное напряжение и не вызывала ощущение уюта, который Инга Сергеевна более всего ценила в помещениях любого назначения. Только лишь дальний от входной двери угол, где стояли маленький столик и два кресла, своим уютом контрастировал со всем остальным. Кирилл Всеволодович, предложив ей расположиться в одном из кресел, подошел к ней близко и сказал: -- Может быть, вы хотите немного отдохнуть здесь?       -- Нет, нет, спасибо, -- ответила она с трепетом ожидая, что же будет дальше. -- Тогда прошу вас, -- сказал Остангов, указав рукой на дверь, в которую упиралась спинка одного из кресел. Он прошел вперед, и она, следуя за ним, оказалась в волшебном царстве русской классической литературы. Высокие, почти до потолка, шкафы с книгами заполняли стены просторной комнаты. В центре стоял двухтумбовый письменный стол с небольшим вертящимся креслом. И уголок в кабинете, упирающийся в эту комнатубиблиотеку, и письменный стол посредине -- все было предназначено для особого, интимного общения с книгой. Оставив ее наедине с книгами, Остангов вышел и, через короткое время вернувшись, пригласил снова в кабинет, где уже на маленьком столике стояло несколько бутылок с напитками, два небольших бокала и коробка шоколодных конфет. -- Может, вы желаете чтонибудь выпить? Вот это -замечательный ликер, -- говорил он, заботливо предлагая напиток. Инга Сергеевна пригубила ликер и в это время услышала, что гдето невидимый магнитофон издает тихие волшебные звуки "Лунной сонаты". Она умолкла, вслушиваясь в музыку. -- Погода сегодня удивительно теплая, и, может, вы хотите выйти на балкон? -- спросил Кирилл Всеволодович тихо. -- Нет, спасибо. Мне хорошо здесь. Какая музыка! -- У меня немалая коллекция записей, -- сказал Остангов, -- может, вы хотите выбрать чтонибудь иное? Пожалуйста. Вот здесь, -- он подошел к небольшому стеллажу у стены за письменным столом, на одной из полок которого стоял магнитофон.       Инга Сергеевна подошла к полке и увидела среди прочего коллекцию пластинок и кассет с записями Высоцкого. -- Вы любите Высоцкого? -- спросила она. -- Вас это удивляет? Я же в прошлом альпинист. А среди альпинистов, очевидно, нет человека, который бы не пел: "Лучше гор могут быть только горы"... -- А у вас есть особенно любимые песни Высоцкого? -- спросила Инга Сергеевна серьезно. -- Пожалуй, кроме только что процитированной я бы назвал: "Спасите наши души", "Песню про мангустов", "Песню о расстреле горного эхо". Я отношу Высоцкого к числу гениев нашего времени. Остангов сменил кассету в магнитофоне, и тут же зазвучал всегда волнующий своей неподдельной искренностью хриплый голос:       Здесь лапы у елей дрожат на весу, Здесь птицы щебечут тревожно. Живешь в заколдованном диком лесу, Откуда уйти невозможно. Пусть черемуха сохнет бельем на ветру, Пусть дождем опадают сирени. Все равно я отсюда тебя заберу Во дворец, где играют свирели. -- Расскажите мне чтонибудь о своей юности, -- сказал тихим проникновенным голосом Остангов, когда они вернулись снова к столику, сев напротив друг друга. Вопрос Остангова прозвучал совершенно неожиданно. До сих пор он ни разу не задал ей ни одного вопроса о ее личной жизни. -- О, это было так давно, -- ответила Инга Сергеевна, задумчиво улыбаясь. -- Ваша первая любовь -- это было серьезно? -- спросил он с улыбкой, как бы позволяющей при желании превратить ответ в шутку. -- Да, это было очень серьезно, -- сказала она, глядя куда-то вдаль. -- Объектом этого платонического чувства был человек много старше меня, мой школьный учитель. Возможно, он и не подозревал, сколь велико было его влияние на формирования моей системы ценностей, жизненных установок, формирования меня как личности. Он словно задал уровень нравственной планки, по которому я всегда соизмеряла свою жизнь. Инга Сергеевна говорила об этом впервые с времен своей юности, как бы пытаясь теперь глазами опытного человека посмотреть на давние события и дать им подлинную оценку, в то же время все более ощущая невозможность этого. -- Он сформировал во многом мое отношение к гуманитарной науке, литературе и в первую очередь к русской классике, хотя сам он был украинцем и преподавал нам психологию и украинскую литературу. Як умру, то поховайте мэнэ на могыли. Серед степу шырокого на Вкраини мылий. Он любил читать Шевченко, Лесю Украинку, и как он читал! Инга Сергеевна словно воспроизвела в себе все девичьи грезы, которые сейчас как бы возродились в новом качестве в отношении к сидящему напротив мужчине, вызывающему у нее такой же трепет и восторг, как учитель в ее далекой юности. Прилив нежности и любви к Остангову настолько заполнил ее, что ей захотелось подойти и прильнуть к нему. Но в это время в дверь его кабинета постучала Ксения Петровна и сообщила, что все уже пришли. Остангов глянул на часы и сказал Инге Сергеевне: -- Сейчас и у нас будет небольшой "домашний" семинар, который мы проводим регулярно, когда я не в отъезде. Я приглашаю вас поприсутствовать.       Инга Сергеевна совершенно растерялась от такого поворота событий и сказала: -- Большое спасибо, Кирилл Всеволодович, я как-то не готова к этому сегодня. Но если вы сочтете полезным, я приду в следующий раз, если, конечно, пригласите. -- Кокетливо улыбнувшись при этих словах, она встала с кресла. -- Ну что ж, -- сказал он с улыбкой и понимающе, -- я обязательно вам дам знать о следующем семинаре, который, по всей вероятности, будет уже осенью, потому что я улетаю в отпуск, а после -- сразу продолжительная экспедиция, которая, очевидно, все же состоится, -- академик иронично улыбнулся каким-то перипетиям, связанным с экспедицией.       После этих слов он спустился с ней вниз, и, поприветствовав пришедших коллег, предложил им подниматься наверх в его кабинет, а сам проводил ее до двери. Инга Сергеевна шла домой по тихой, уютно освещенной светом из окон скрытых за деревьями коттеджей безлюдной улочке, чувствуя себя опустошенной и усталой. x x x       Прошло несколько дней. Инга Сергеевна сидела за письменным столом, продумывая, что она будет говорить, если возникнут вопросы, связанные с ее проектом по докладу директора на совещании с участием Остангова, которое состоится после обеда. В это время зашла, как всегда возбужденная, Ася Маратовна и предложила пойти вместе смотреть новый кабинет, который Инге Сергеевне предоставили в связи с ее новым статусом. Нынешний кабинет, который был просто отгороженным фанерой углом общей большой комнаты, собиралась сразу же оккупировать Ася Маратовна по праву заместителя их отдела, и потому она была особенно оживлена и радостна.       Новый кабинет представлял собой уютную небольшую, но с большим, во всю стену окном комнату, обставленную только что привезенной в институт новой мебелью. На дверях висела табличка, которая со свойственной Асе Маратовне дотошностью извещала всех о том, что кабинет принадлежит зав. отделом, доктору наук. Ася Маратовна вскоре вышла по другим "неотложным делам", и, оставшись одна, Инга Сергеевна уперлась локтями в подлокотники кресла и, закрыв глаза, мигом пробежала весь свой творческий путь. Вдруг неожиданно для себя она пришла к выводу о том, что ее работа в последние несколько лет стала источником постоянных и только положительных эмоций. Она вспомнила услышанное недавно выражение о том, что в идеале обычно бывает так: "Полжизни ты работаешь на свой авторитет, потом он всегда работает на тебя". "Может быть, моя жизнь -- это и есть пример этого "идеала"? -- размышляла она. Многолетний труд и борьба за свое место под солнцем гуманитарной науки как-то вдруг (как ей теперь казалось) посадили ее в прекрасную колесницу успеха, возможностей реализации творческих планов, к которой она еще не примерилась и которая не стала для нее обыденностью. И потому каждый новый признак признания, доверия и почета она воспринимала как неожиданность, подарок судьбы, аванс, который нужно оправдать. Тут раздался телефонный звонок, первый звонок в новом кабинете. Это звонила секретарь директора, которая сообщила, что совещание переносится, так как Остангов срочно улетел в Москву. -- А на когда переносится совещание? -- спросила Инга Сергеевна подавленно. -- Пока неизвестно, -- ответила секретарь. Кирилл Всеволодович из Москвы полетит в Кисловодск в отпуск, а потом вроде бы в экспедицию. Так что теперь речь, очевидно, может идти об осени. Отдыхайте и не беспокой тесь, Инга Сергеевна, -- заключила секретарь. -- Вам после защиты именно это и нужно. Инга Сергеевна апатично вернула телефонную трубку на место. Вдруг она представила себе Остангова, гуляющего в романтическом Кисловодском парке, в павильоне Минеральных вод с молодой красивой женщиной. "Ведь не будет же он один двадцать четыре дня на курорте. Еще приедет с женой". От этих мыслей Инга Сергеевна съежилась, как от холода, затем встала, собрала бумаги, надела плащ и пошла домой. Дома она быстро прибрала, приготовила обед к приезду мужа и пошла спать. Сквозь сон она услышала звонок в дверь и, просыпаясь на ходу, открыв ее, оказалась сразу же в объятьях окрыленного и счастливого мужа. -- Я привез тебе самый большой подарок! В начале августа едем в Штаты! Александр Дмитриевич, быстро побрился и, выпив приготовленный женой кофе, пошел на работу. Часы показывали начало десятого, и ей нужно было бежать на работу, но радость встречи с детьми наполнила ее, и по дороге в институт все ее мысли были сосредоточены только на этом. x x x       Первого Мая день выдался солнечный, но ветреный и холодный. Инга Сергеевна с мужем вышли все же по привычке в десять утра на улицу. "Демонстрация трудящихся" уже не проводилась, но народ у Дома культуры "Академия" толпился. Они направились туда и, оглядываясь по сторонам, Инга Сергеевна с грустью отметила, насколько изменилось "качество лиц" обитателей этого еще в недавнем прошлом островка интеллектуалов. Раньше на всех многолюдных сборищах основную массу составляли бородастые, очкастые, с ярко выраженной жаждой познания в огненном блеске глаз лица устремленных в будущее вместе со своей наукой романтиков. Сейчас в толпе преобладали отупевшие от злобы, повернутые в извращенное прошлое политизированные люмпены, выкрикивающие возгласы одобрения и поддерживающие хлопками бредовые "выводы" представителей общества "Память". Правда, из толпы раздавались и голоса тех, кто пытался пресечь националистические призывы, но их засвистывали и оскорбляли. Известный всем в Академгородке профессор философии призывал видеть классовых врагов в кампании Горбачева, которая тянет, по его мнению, страну "к капитализации" и, следовательно, в угоду мировому империализму и сионизму -- в пропасть. От всего этого стало тошно, и Инга Сергеевна предложила вернуться домой. Еще несколько месяцев назад, если б они были в праздник в Академгородке, Инга Сергеевна, как всегда, с тех пор как уехала в Подмосковье Анюта, сказала бы: "Все же зря мы не поехали на праздник в Москву". Но сейчас она промолчала, и Александр Дмитриевич, угадывая чувства жены, весело сказал: -- Представляешь, пролетит три месяца, и мы увидим детей.       x x x       В начале июня Александр Дмитриевич на неделю улетел в командировку, а Инга Сергеевна, оставшись одна, достала все непрочитанные за последнее время газеты и журналы, чтоб наверстать упущенное в развитии социальнополитических событий, впечатляющих своей новизной и стремительностью каждый день. Она начала со стопки отложенных для чтения "Огоньков". Первым попался майский номер, где ее привлекла статья под названием "Герой Союза -- герой России?". В этой статье подводились итоги апрельского опроса Службы изучения общественного мнения под руководством профессора Б. Я. Грушина, из которого следовало, что популярность лидеров страны распределилась таким образом: первое место занял Ельцин, второе -- Руцкой, третье -- Горбачев. Инга Сергеевна с грустью отметила факт падения популярности Горбачева и согласилась с комментарием прессслужбы Центра изучения общественного мнения, что Горбачев, получив огромную власть, тем самым взял на себя и ответственность за все происходящее в стране. Поэтому он теперь явно расплачивается за ошибки, как свои собственные, так и чужие. В этой же небольшой статье было обращено внимание читателей на появление на горизонте большой политики новой фигуры -- Руцкого. Несмотря на то что перестройка явила многих новых людей на политическую сцену, этот человек обратил на себя внимание своей неожиданностью, когда он, являясь по внешним данным антиподом стандартному облику коммуниста и военного, со своими усами и дерзким поступком на внеочередном Съезде народных депутатов, изменил по существу всю направленность его работы, выступив с критикой позиции РКП и с заявлением о создании фракции "Коммунисты -- за демократию". Далее в этом же номере под заголовком "ВНИМАНИЕ -- РУЦКОЙ" опубликовано интервью с ним. "Я ведь тоже был верный марксистленинец, правда, у меня были командиры, которые научили думать, -- говорит Руцкой в заключение своего интервью. -- И я понял, что жизнь моя изменилась. А я вместе с ней". "Да, люди, убеленные сединами, прошедшие огонь и воду, как дети, пытаются, извиняются, не стесняются говорить, что не понимали, что за них думали, и в этом правда, и в этом драма, и в этом оптимизм в возможности очищения общества и каждого его члена, -- подумала Инга Сергеевна, глядя на красивое, мужественное лицо Руцкого на фотографии в журнале. -- И это нормально, если люди сейчас расставляются, как на шахматной доске. Меняется жизнь, ее направления, меняются фигуры на доске. Но фигуры эти появляются из тех же самых людей, из нас самих. Никто не прилетает из космоса. Наши люди, бывшие короли, -- ныне пешки, прежние пешки -- ныне короли, -- это все наши люди. Они будут сражаться, но только бы не до последней капли крови, только бы не до крови...". На вопрос журналиста "Какое ваше мнение о Б. Н. Ельцине?" Руцкой, отделавшись обычным реверансом, стал говорить больше о себе, о своей программе, чем о Ельцине. Однако в конце интервью редакция в своей справке сообщила, что пока верстался номер, стало известно, что Борис Ельцин, баллотирующийся на пост президента Росссии, назвал Александра Руцкого своим кандидатом в вицепрезиденты.       Инга Сергеевна решила в газете "Семь дней" посмотреть программу телевидения, связанную с предвыборной кампанией, ибо обнаружила, что в суете отключилась от деталей предвыборной ситуации, которая ее волновала, как и большинство людей в стране. На первой странице под заголовком: "Кандидаты в Президенты России названы. 12 июня вам предстоит сделать выбор" -- большие четкие фотографии кандидатов в президенты России: размышляющего Бакатина, призывающего Ельцина, предупреждающего Жириновского, замкнутого в себе Макашова, молящего Рыжкова и угрожающего кулаком Тулеева. Под фотографиями каждого из кандидатов излагалась его краткая биография и кредо политической концепции. "Согласие -- путь к решению наших проблем, -- считает Вадим Бакатин". Ельцин -- "убежденный сторонник радикального курса в проведении экономических и политических реформ, возрождение государственного суверенитета России". Лейтмотив предвыборной кампании Владимира Жириновского: "Я буду защищать русских и малые народы на всей территории России и СССР". Макашов: "Один из пунктов его предвыборной программы: возрождение патриотизма, традиций всех народов РСФСР". Рыжков: "За постепенное введение рыночных отношений, решительный противник "шоковой терапии" при преобразовании экономики и общественного устройства". Тулеев: "Позиция претендента -- счастье и благополучие людей достигаются трудом каждого". Инга Сергеевна задумалась над своими прогнозами, и, как бывает, когда смотришь в упор в одну точку, пелена в глазах сместила все знаки в газете, и фотографии кандидатов в президенты как-то сдвинулись вверх за жирную черную полосу, за которой были сведения о других передачах, и оказались прямо под надписью: "Спектакль Государственного академического Малого театра СССР". Она тряхнула головой: "Что за чушь, какой спектакль?" А потом, опомнившись, улыбнулась стихийной аналогии. "Ну и пусть -- спектакль, а все равно это замечательно, что мы выбираем президента из шести кандидатов. Выбираем! И смотрим на них по телевизору не как на богов, спустившихся с небес, а как на живых людей, со всеми их судьбоносными и незначительными достоинствами и пороками". Все это внушает оптимизм в необратимость перемен в обществе, в его движении к цивилизованным демократическим нормам жизни, к уважению права человека давать оценку своим лидерам, оценку в выборе пути развития страны, к сближению с мировым сообществом и гуманистическим завоеваниям человечества.       Читая газеты и глядя телевизионные программы, она все более проникалась какойто подсознательной радостью и ощущением значимости и для нее лично тех новшеств в политической жизни, которые являла предвыборная кампания первого президента России. Эта предвыборная кампания представилась сейчас символом и результатом той огромной, явной и скрытой, устной и письменной, легальной и нелегальной борьбы за выход страны из тирании, тоталитаризма, неуважения прав и достоинства человека. И организатором этой борьбы бесспорно был Горбачев. И именно сейчас она испытала какой-то прилив вдохновенья написать давно задуманный доклад на тему: "Горбачев и его революция", которым планировала начать следующий учебный год в сети философских методологических семинаров. "Если вечерами за эту неделю, пока Александр в командировке, я подготовлю основу доклада, тогда все лето нечего будет беспокоиться, и в октябре мы начнем учебный год с этой темы.       Глава 5. Базис и перестройка       Время еще было не позднее, и ей захотелось немед ленно приступить к работе, тем более что как типичная "сова" она наиболее эффективно всегда работала ночью. Она решила за эту неделю "одиночества" подготовить текст, который должен был вобрать все мысли, которые сейчас рождались, с тем, чтоб потом для доклада отобрать самое основное. Она всегда любила выполнять такую работу, готовясь к какому-то докладу или выступлению. Такой текст ни к чему не обязывал, его можно было писать без особых требований к редактированию, литературному оформлению. Образно этот текст можно отождествить с корзиной либо миской, в которую хозяйка складывает отобранные продукты, для того чтоб затем приготовить деликатесное блюдо. Она подошла к стеллажам и достала огромную толстенную папку, в которой находились документы, литература, выписки из книг, газет, журналов, ее собственные ремарки, которые она собирала для подготовки этого доклада. Первым в стопке был 17й номер журнала, был "Коммунист" за 1980 год. "Боже, каким это теперь кажется чудовищным и нелепым", -- подумала Инга Сергеевна, читая такие строки оглавления, как "К. Черненко. Великое единство партии и народа; С. Шаталин. Улучшая методы социалистического хозяйствования; Н. Щелоков. Актуальные вопросы укрепления правопорядка".       Следующим в стопке оказался 1й номер "Коммуниста" за 1982 год. В его оглавлении девятнадцать названий из тридцати семи были связаны с именем Брежнева: Л. И. Брежнев. От автора. Предисловие к сборнику "О Ленине и ленинизме"; Л. И. Брежнев. К вьетнамским читателям; Л. И. Брежнев. Наша цель неизменна -- добиться прочного мира. Ответы Л. И. Брежнева американской телекомпании Энбиси; Семидесятилетие товарища Л. И. Брежнева; Товарищу Брежневу Леониду Ильичу: Указ Президиума Верховного совета СССР о награждении Генерального секретаря ЦК КПСС, председателя Президиума Верховного совета СССР, маршала Советского Союза, товарища Брежнева Леонида Ильча Орденом Ленина и медалью "Золотая Звезда". Девятнадцать строк оглавления, связанных с именем Брежнева, охватывали всего двадцать одну страницу, а остальные весемнадцать строк, посвященные другим материалам, охватывали сто двадцать семь страниц.       На двадцать первой странице, было помещено письмо Брежнева в редакцию газеты "Правда". Выражая благодарность всем, кто обратился к нему с поздравлениями и пожеланиями, Брежнев свое небольшое послание завершает: "Все сказанное в мой адрес в эти дни я отношу ко всей нашей родной партии, которая поистине олицетворяет ум, честь и совесть нашей эпохи". Следующим за этим оказался одиннадцатый номер журнала "Вопросы философии", в котором первая часть была уже посвящена Обращению Центрального Комитета КПСС, Президиума Верховного Совета СССР, Совета Министров СССР и Коммунистической партии к советскому народу в связи с кончиной Брежнева. Вспомнилось то утро, когда, включив радиоприемник, вместо обычных программ она услышала траурные мелодии. Сообщений еще не было, но на улице и в институте ощущалось понимание того, что произошло. Не считаясь с неадекватностью реакции на траурную музыку, люди демонстрировали приподнятость, за которой стояла одолевавшая всех жажда перемен, которую сулило происшедшее , еще официально не объявленное.       Главное, чего люди хотели, -- это зауважать себя, потому что цинизм и самообман настолько пронизали все сферы жизни общества, что каждый уже ощущал себя участником всеобщей постыдной игры, унижающей его честь и достоинство, но из которой большинству не дано было выйти. Выйти -- означало либо покинуть страну (в большинстве своем с огромным трудом и клеймом "враг"), либо вступить в конфликт с системой и оказаться в удушающем вакууме отторжения (на что не каждый был способен). Эта игра достигла своего пика с момента принятия Брежневской конституции. До этого на Брежневском XXV съезде КПСС был сделан "принципиальный" вывод о том, что в условиях развитого социализма роль партии в жизни общества возрастает. На основе этой концепции статья о партии в новой Конституции и была включена в политическую систему. Конституция эта, которая, как и Сталинская, должна была на бумаге утверждать "самые демократичные" демократические принципы имела, -- и формально, и по существу -- самую главную особенность, определяемую шестой ее статьей. В предыдущей Конституции 1936 года, знаменующей, как утверждалось, полную и окончательную победу социализма в СССР, хотя и закреплялась законодательно руководящая роль партии, статья о партии была записана под номером 126, где говорилось о праве граждан на объединение в общественные и политические организации.       В новой, Брежневской конституции статья о партии была введена под номером 6 в первую главу "Политическая система". В ней было записано: "Руководящей и направляющей силой советского общества, ядром его политической системы, государственных и общественных организаций является Коммунистическая партия Советского Союза. КПСС существует для народа и служит народу". Вскоре после Конституционного закрепления возросшей роли партии, 26 апреля 1979 года, было принято постановление ЦК КПСС, в котором были сформулированы задачи улучшения идеологической и политиковоспитательной работы. Л. Брежнев на XXVI съезде КПСС об этом постановлении сказал, что "это -- документ долговременного действия". В специальном разделе отчетного доклада Л. Брежнева на XXVI съезде КПСС (23 февраля 1981 года) под названием: "Идеологическая, политиковоспитательная работа партии" генеральный секретарь прямо указал на то, что все средства массовой информации являются не чем иным, как трибуной для идеологов. "Надежный канал повседневной информации, -- подчеркнул Л. И., -- 380 миллионов экземпляров газет и журналов, 75 миллионов телевизионных экранов загорается ежедневно в нашей стране. А это значит, что десятки миллионов семей имеют возможность ежедневно получать и необходимые разъяснения партийной политики, и новые знания, обогащаться умственно и духовно"... В связи с наличием большого числа пропагандистских передач на телевидении, которые, как правило, шли всегда по всем каналам одновременно, появился анектод. Сидит человек у телевизора и крутит ручку переключателя каналов во время одной из таких программ, дабы найти что-то поинтересней, а ему диктор на каждом канале твердит: "Я тебе покручу, я тебе покручу!" Новый социальный заказ идеологии определялся необходимостью затушевывания все большего расхождения обещаний улучшенияи жизни страны с ее реальной экономической ситуацией. Листая и отбирая литературу, Инга Сергеевна натолкнулась на труды знаменитой Конференции по развитию производительных сил Сибири, проходившей в Академгородке в июне 1982 года. Подготовка к этой конференции, оргкомитет которой возглавлял Аганбегян, проходила почти два года. Собирались доклады для публикации, каждый из которых представлял нерадостные цифры обобщенного анализа разных сфер жизни Сибири. Аганбегян всех нацеливал на правдивый анализ с тем, чтоб во всеуслышанье заявить о накипевших проблемах Сибири, к которым прибавились и проблемы БАМа. В кулуарах, во время заседаний оргкомитета в процессе подготовки конференции экономисты почти вслух говорили о том, что грядет неизбежный политический и всеохватывающий экономический кризис в стране. Эта видевшаяся им объективная неизбежность придавала всем какую-то смелость, поэтому все говорило за то, что конференция должна стать эпохальным событием в жизни Сибири по остроте заявленных на ней проблем и по уровню требований в их решении. На более чем десяти секциях планировалось обсуждение насущных проблем Сибири и разработка стратегии подступа к их решению, ибо уровень участников конференции был самый высокий, включая все высшее руководство Академии наук СССР, отраслевых Академий, представителей ЦК КПСС, первых секретарей обкомов КПСС, руководителей министерств, ведомств, отраслевых НИИ и вузов Сибири и Дальнего Востока. Организация конференции была осуществлена на уровне самых высоких стандартов и у участников, собравшихся для регистрации в фойе Дома ученых утром 12 июня, до начала пленарного заседания настроение было приподнятым и оптимистичным.       На пленарном заседании наряду с Аганбегяном выступали руководители Академии наук СССР, Академии медицинских наук, ВАСХНИЛ (Сельскохозяйственной академии), руководители министерств, ведомств, промышленных предприятий, руководители вузов, отраслевых НИИ. В докладах внимание было заострено на том, что отдача Сибири со стороны центра неадекватна тому, что дает Сибирь центру. Было подчеркнуто, что роль Сибири в развитиии народнохозяйственного комплекса страны все возрастает, производительность труда здесь выше среднесоюзной на 19 процентов. Влияние сибирской экономики на развитие народнохозяйственного комплекса страны, как отмечалось на конференции, определяется прежде всего тем, что Сибирь удовлетворяет возрастающую долю общесоюзных потребностей в топливе, цветных металлах, лесопродукции, продуктах химической промышленности. Особое значение поставки продукции из Сибири имели для европейской части СССР и Урала, испытывающих дефицит энергетических ресурсов. К концу девятой пятилетки, например, из региона Сибири вывозилась половина добываемого топлива, за счет чего удовлетворялось около 20 процентов потребностей еврейской части. В 1975 году, например, из Сибири было вывезено около 60 процентов продукции лесозаготовок и лесопиления. Наряду с этим Сибирь постоянно экспортировала зерно, картофель, мясомолочные продукты. Данные об экспортных поставках свидетельствовали, что валютная выручка от сибирских поставок составляла 50 процентов общего объема экспорта СССР. На фоне впечатляющих данных о месте Сибири в развитии народного хозяйства весьма драматично выглядели данные об уровне и качестве жизни сибиряков. В докладах были приведены данные о том, что сибиряки, которым, по расчетам медиков, необходимо употреблять, например, калорий животного происхождения на 29 процентов больше, чем жителям европейских районов, мяса и молока потребляют значительно меньше, чем в стране в целом Из-за дефицита продуктов и невысокого уровня доходов, а уровень развития социальнобытовой сферы здесь настолько отстает от общереспубликанского, что Сибири потребовалось бы 25--30 лет, чтоб достигнуть среднереспубликанских темпов строительства жилья и других обектов культурнобытового назначения. В связи с названными и многими, многими другими фактами состояния социальноэкономической ситуации в Сибири Институтом экономики и организации промышленного производства Сибирского отделения Академии наук СССР, руководимом Аганбегяном, был сформулирован вывод о том, что для выравнивания уровня жизни сибиряков необходимы не только такие, как во всей РСФСР, но повышенные темпы развития всех сфер жизнеобеспечения.       В таком же ключе были почти все доклады руководителей секций, в которых были представлены конкретные факты, иллюстрирующие тревожную ситуацию в социальноэкономической и бытовой сферах в разных регионах и отраслях народного хозяйства Сибири. Наиболее впечатляющими были данные, представленные пришедшим на смену Казначееву новым председателем президиума Сибирского отделения Академии медицинских наук, академиком Бородиным. В основу его доклада легли материалы работы секции по проблемам здоровья населения Сибири, которые готовились за два года до конференции. Медики забили тревогу о неблагоприятных тенденциях в показателях демографии, здоровья, смертности (особенно детской) в этом регионе страны. Они настаивали на новой концепции в подходах к развитию производительных сил Сибири. Согласно этой концепции, критерий здоровья населения должен быть заложен в создании и оценке эффективности всех блоков программы "Сибирь", проект которой обсуждался на этой конференции. Аганбегян решительно поддержал это предложение, поскольку его институт активно сотрудничал с Сибирским отделением Академии медицинских наук и он стремился к тому, чтоб во всех документах, которые они готовят в правительственные органы, присутствовали данные сибирских медиков о состояния здоровья населения в Сибири и их предложения по изменению ситуации к лучшему. Однако присутствующий на конференции секретарь ЦК КПСС Михаил Зимянин в своем выступлении, построенном на демагогических призывах о том, что монолитные интересы государства в целом должны быть превыше региональных амбиций, тоном, вызвавшим легкое оцепенение своей неадекватностью настроению зала, обернув недобрый взгляд к Аганбегяну, подчеркнул, что всяким выводам и замечаниям по поводу якобы несправедливого отношения к отдельным регионам, в том числе и к Сибири, со стороны центра, будет дана должная оценка в ЦК... Речь Земянина была полна пафоса, который вопреки его стараниям таял в пустоте, поскольку сама атмосфера конференции отвергала этот идеологический цинизм и оторванность руководителей от реальных нужд страны. В кулуарных беседах этот доклад откликался либо сатирическими репликами, либо возмущением. Даже беспартийный, избегавший всяких партийных тем, всегда деликатный и интеллигентный академик Боресков, и тот не удержался, бросив реплику по поводу выступления Зимянина: "Только тягостное чувство это может вызвать". Социальнопсихологическая атмосфера общества с времен хрущевской перестройки таила в себе взрывоопасные заряды проявления в прямой или косвенной форме анализа реального положения дел в стране, стремления к свободе и переменам. Правозащитное и диссидентское движение, начало новых волн эмиграции, подтекст и прозрачность аналогий в произведениях литературы и искусства, увеличивающееся число поездкок, несмотря на все ограничения, советских людей за границу и приезд иностранцев в СССР, -- все это, вопреки всем препонам, объективно влияло на общественное сознание и в то же время отражало его. И это наряду с провалами в экономике, требовало все большего применения "идеологического оружия". Там у них, -- конечно, лучше бытово, Так, чтоб ты не отчибучил ничего... От подарков их сурово отвернись! Мол, у самих добра такого -- завались... -- пел Высоцкий о наставлениях одного из многочисленных "иструкторов", призванных "вправлять мозги всем", кто ездил за рубеж и встречался с иностранцами. Однако и эта едкая сатира поэта порой меркла перед реальными "наставлениями" о том, как нужно нашим людям воспринимать успехи цивилизованного мира. Именно поэтому в эти годы роль партии и идеологических сторон ее деятельности были подняты на небывалую высоту. Сеть политического просвещения, методологические семинары, "Ленинские чтения", "философскометодологические (а чаще идеологические) конференции обрели статус важнейшей, высоко материальнотехнически оснащенной сферы жизни общества. Всюду возводились новые респектабельные Дома политпросвещения и здания партийных комитетов всех уровней в условиях сокращения финансирования библиотек, музеев, где под угрозой находились уникальные книжные собрания и произведения искусства. Политпросветительские издательства имели всегда зеленую улицу и в сравнении с другими платили высокие гонорары авторам. Политиздат считался одним из самых престижных и платящих высокие гонорары издательств. Причем гонорары выплачивались независимо от спроса, а определялись объемом публикации, то есть количеством страниц. Инга Сергеевна листала периодику и толстые книги для того, чтоб несколькими штрихами воспроизвести картину времени, которое предшествовало непосредственно приходу Горбачева. Вспоминалась идеологическая чехарда, в которой и она, как и все философы, была задействована в период правления Андропова. Он был избран генеральным секретарем 12 ноября 1982 года, с первых дней взбудоражив общественную жизнь попытками борьбы с коррупцией, сопровождавшейся нарушением элементарных прав человека. Люди стали бояться ездить в командировки, появляться на улице или в магазине в рабочее время, чтоб не быть схваченными теми, кому было дано право в каждом подозревать прогульщика, хапугу, спекулянта. Но вместе с тем эта борьба, которая хоть и носила названные выше уродливые формы, все же начала вносить какую-то струю оптимизма самим фактом новизмы, движения в обществе, уставшем от брежневского застоя. Но и Юрий Владимирович прежде всего взялся за развитие идеологической работы. Уже в февральском номере журнала "Коммунист", то есть спустя несколько месяцев после восшествия на высший пост в стране, он опубликовал статью к 165летию со дня рождения и 100летию со дня смерти К. Маркса под названием: "Учение Карла Маркса и некоторые вопросы социалистического строительства". Эта статья хоть и была очередным дифирамбом социализму и коммунизму, все же содержала ряд положений, вызвавших нотки оптимизма у зашоренных обществоведов, поскольку "обещала" расширение горизонта исследований реального состояния общества. Тезисы статьи Андропова о том, что "страна находится в начале" длительного процесса "совершенствования развитого социализма", а также то, что "конкретные исторические пути становления социализма пролегли не во всем так, как предполагали основоположники нашей революционной теории", были восприняты обществоведами как откровения. Эти слова Андропова на фоне все чаще появляющихся публикаций о беспреце дентных разоблачениях организованной преступности, связанной с высшими эшелонами власти, сулили какое-то новое качество общественной жизни. С одной стороны, всем уставшим от однообразия, беспросветности и лживости застоя хотелось перемен, новизны, хоть какого-то движения, которое внес Андропов своими первыми необычными шагами. С другой -- людям, запуганным драматическим прошлым, трудно было верить и ожидать чего-то от генерального секретаря ЦК КПСС, в прошлом возглавлявшего КГБ. Драматизм этого социальнопсихологического состояния был выражен в появившемся тогда анекдоте. "Анропов поставил у себя в кабинете бюст Пушкина. "А почему у вас, Юрий Владимирович, стоит Пушкин, а не Ленин или Дзержинский?" -- спрашивают генсека посетители. -- "Так ведь он же сказал: "Души прекрасные порывы"...". Вместе с тем Юрий Владимирович, демонстрируя свой повышенный интерес к теоретическим размышлениям о марксизме, основным постулатом которого является утверждение первичности бытия по отношению к сознанию, проявлял неустанную заботу об общественном сознании, уделяя первостепенное внимание идеологии. Через несколько месяцев после статьи о Марксе, то есть 14 июня 1983 года, он не нашел проблемы более важной для созыва пленума ЦК КПСС, чем "Актуальные вопросы идеологической работы". Выступая на этом пленуме, генсек подчеркнул: "Наш пленум обсуждает один из коренных вопросов деятельности партии, одну из важнейших составных частей коммунистического строительства. К чему сводятся главные задачи в идеологической работе в современных условиях? Первое. Всю нашу идеологическую, воспитательную, пропагандистскую работу необходимо решительно поднять на уровень тех больших и сложных задач, которые решает партия в процессе совершенствования развитого социализма. Партийные комитеты всех ступеней, каждая партийная организация должны понять, что при всей важности других вопросов, которыми им приходится заниматься (хозяйственных, организационных и иных), идеологическая работа все больше выдвигается на первый план. Мы ясно видим, какой серьезный ущерб приносят изъяны в этой работе, недостаточная зрелость сознания людей, когда она имеет место. И наоборот, мы уже сегодня хорошо чувствуем, насколько возрастают темпы продвижения вперед, когда идеологическая работа становится более эффективной, когда массы лучше понимают политику партии, воспринимая ее как свою собственную, отвечающую кровным интересам народа". Этот пленум, который обществоведы, вдохновленные названной выше статьей Андропова, ждали как нового приоткрытия форточки для объективного анализа состояния общества, вызвал, однако, смятение и растерянность. С одной стороны, Андропов в своем докладе произнес фразу, в которой многие хотели видеть программу, нацеленную на новый взгляд на состояние дел в стране: "Между тем, если говорить откровенно, -- отметил генсек, -- мы еще до сих пор не изучили в должной мере общество, в котором живем и трудимся, не полностью раскрыли присущие ему закономерности, особенно экономические. Поэтому порой вынуждены действовать, так сказать, эмпирически, весьма нерациональным способом проб и ошибок". Перефразируя слова одного из героев пьесы Островского, можно сказать, что этот тезис Андровопа "много стоил". Он хоть и содержал в себе, с одной стороны, запрос на индульгенцию от явных ошибок и просчетов в "политике партии и правительства", но, с другой -- он словно позволил признать их. Кроме того, заявление о том, что "приходится действовать... эмпирически... методом проб и ошибок", по своей сути давало понять, что "ясный светлый путь" построения общества всеобщего благоденствия еще никак не проложен... Инга Сергеевна вспомнила, как в автобусе по дороге из города в Академгородок она встретила коллег, которые обсуждали выступление Андропова и тихо, шепотом комментировали его, не веря все же до конца, что то, что дозволено говорить генсеку, можно говорить и им, тем более что всеобщее смятение вызвал доклад на этом же пленуме К. Черненко на тему: "Актуальные вопросы идеологической, массовополитической работы партии". Его высказывание по поводу генетики было воспринято как начало новой кампании против генетики, а всед за ней и закручивания гаек, в силу чего директор Института цитологии и генетики, академик Дмитрий Константинович Беляев, один из первых возглавивший движение за реабилитацию и развитие генетики в хрущевскую оттепель, теперь в знак протеста отказался возглявлять научный совет философских семинаров Сибирского отделения Академии наук.       А между тем партийная машина наращивала усилия в области идеологической работы. И чем меньше она могла справляться с насущными задачами страны, тем больше ей было необходимо демонстрировать свой "неустанный труд", каковым могла быть только идеологическая работа. Инга Сергеевна тут, съежившись от пронзившего ее чувства неуважения к себе, вдруг вспомнила сейчас, как в эти дни на одном из методологических семинаров в Доме политпросвещения, посвященном социальноэкономическим проблема в стране, она во время обеденного перерыва оказалась за столом с одним из партийных функционеров. Они закончили обедать, когда кафе уже было почти пустым и, выходя вместе, продолжали обычный для этих встреч разговор комментариями о семинаре. "Ничего у нас не выйдет, пока партия у руля", -- вдруг шепнул ей на ухо партийный функционер, взяв ее под руку при выходе из кафе. Инга Сергеевна, решив, что это провокация, почувствовала, как дрожь прошла по всему ее телу. Впоследствии этот человек стал одним из тех, кто активно в Новосибирске поддерживал горбачевские демократические преобразования. При воспоминаниях об этом сейчас Инге Сергеевне стало противно от недоверия и тотального страха перед идеологической крамолой. Она вышла в кухню и, выпив там полчашки крепкого кофе, снова вернулась к письменному столу. Отобрав следующую стопку литературы, Инга Сергеевна стала искать первые упоминания там фамилии Горбачева. В 13м номере "Коммуниста" за 1983 год она нашла материал о встрече 15 августа в Центральном комитете КПСС с ветеранами партии, которую открыл Горбачев. Комментарии к этому совещанию свидетельствовали о том, что на этом "важнейшем мероприятии страны выступил генеральн ый секретарь ЦК КПСС, председатель президиума Верховного совета СССР товарищ Ю. В. Андропов". Юрий Владимирович в своем пятистраничном выступлении основное внимание уделил проблемам идеологической работы. "Мы справедливо говорим, -- отметил он, -- об идеологическом обеспечении экономической работы. Но не меньшее, если не большее, значение имеет экономическое или -- шире -- социальное обеспечение идеологической работы. Ведь всякого рода беспорядок, бесхозяйственность, нарушения законов, стяжательство обесценивают работу тысяч агитаторов и пропагандистов. Следовательно, говоря об улучшении, -- подчеркнул генеральный секретарь, -идеологической работы, мы имеем перед собой комплексную, многоплановую задачу, решение которой предполагает активные действия на всех направлениях".       Инга Сергеевна продолжала листать журналы и во 2м номере "Коммуниста" за 1984 год вновь обнаружила имя М. Горбачева. Член Политбюро ЦК КПСС М. С. Горбачев в своем коротком, на полстраницы, выступлении подвел итоги внеочередного пленума ЦК КПСС, прошедшего, -- как подчеркнул оратор, -- "в обстановке единства и сплоченности". На этом пленуме, проведенном в связи с кончиной Андропова и избранием Черненко генеральным секретарем ЦК КПСС, "с чувством огромной ответственности перед партией и народом, -- подчеркнул М. С. Горбачев, -- решены вопросы преемственности руководства".       Далее в отобранной для доклада литературе фамилия Горбачева появилась в 56м номере журнала "Коммунист" за этот же год. Это было выступление депутата М. Горбачева, которым он предложил внести на рассмотрение первой сессии Верховного совета одиннадцатого созыва поддержанное партийной группой Верховного совета и Совета старейшин предложение избрать избранного на прошедшем накануне пленуме ЦК КПСС генерального секретаря ЦК КПСС К. Черненко "председателем президиума Верховного совета Союза Советских Социалистических Республик". Оглавления журналов пестрели свидетельствами неустанной заботы "руководящей и направляющей силы общества" об идейнополитическом воспитании трудящихся. В 13м номере "Коммуниста" за 1984 год в своей статье "Партия и комсомол на современном этапе развития советского общества" секретарь ЦК КПСС Е. Лигачев подчеркивал: "Важнейшим направлением всей жизни и деятельности ВЛКСМ всегда была, есть и остается идеологическая, политиковоспитательная работа среди комсомольцев, молодежи". Весь этот идеологический гул, преследующий цель держать в узде общественное сознание и общественное поведение, не вызывал уже никаких эмоций у населения, приспособившегося жить в полном несоответствии с тем, что говорилось вслух в угоду идеологии. Но только для одного слоя населения эта идеологическая чехарда имела значение подлинной фиесты, где каждый находил для себя сферу деятельности значимой и хорошо поощряемой верхами. Этим "слоем" были идеологические работники всех мастей... Никакие производственные планы и срочные дела, никакие планы в области основной деятельности предприятий и учреждений не могли быть приняты в расчет, когда нужно было провести партийное собрание, методологический семинар, политучебу, семинар "об итогах... съезда, пленума, совещания, статьи в "Правде", "Коммунисте" и т. п. И хоть труд этот был не из легких, потому что работникам идеологического фронта нужно было затратить немало усилий, чтоб найти в текстах докладов, решений и т. п. хоть одну мысль, одну фразу, которая бы отражала по существу что-то новое, вокруг чего бы можно было строить обсуждение, все же недостатка в желающих заниматься этой деятельностью никогда не было. "Правление" Черненко также было ознаменовано первостепенным вниманием к "самой главной" задаче летящей к кризису страны. В приветственной речи, произнесенной им через несколько месяцев по восшествии "на престол" на Всесоюзной научнопрактической конференции "Совершенствование развитого социализма и идеологическая работа партии в свете решений Июньского (1983 года) пленума ЦК КПСС, генеральный секретарь ЦК КПСС Черненко отметил: "...Исключительно велико значение идеологической, политиковоспитательной работы. Она поднимает миллионы советских людей на самоотверженную борьбу за интенсификацию производства, ускорение научнотехнического прогресса, за экономию материальных ресурсов, высокую производительность на каждом рабочем месте". На этой конференции выступил после приветствия Черненко с основным докладом на тему "Живое творчество народа" Горбачев. На семинаре в Доме политпросвещения этот доклад преподносился как новое откровение, как новый "интеллектуальный" подход к идеологической работе. По существу, внешне в докладе не содержалось принципиально чего-то нового, "смелого" по сравнению с тем, что уже "заявил" в своей статье о К. Марксе и речи на Июньском (1983 года) пленуме Андропов: о новом взгляде на этап социалистичес кого строительства, о необходимости отказаться от упрощенной трактовки "известного тезиса о соответствии производственных отношений производительным силам при социализме, согласно которому это соответствие чуть ли не автоматически обеспечивает простор развитию производительных сил"; о необходимости повышения эффективности народного хозяйства и др. Однако резонанс от этого доклада был обусловлен тем, что в нем, как и во всех последующих выступлениях Горбачева, присутствовало какоето "двойное дно", контекст, содержащий его подлинные мысли, для полного выражения которых он словно ждал соответствующего времени и уровня общественного сознания. В 1984 году имя Горбачева среди общественности стало известно еще и в связи с его поездкой в Англию, после которой "в народе" ходили легенды о том, что он очаровал Маргарет Тэтчер своей образованностью, прекрасным английским, на котором якобы изъяснялся без переводчиков, своими прекрасными манерами. В 55м номере журнала "Коммунист", посвященном материалам внеочередного пленума ЦК КПСС в связи с кончиной Черненко, а также избранием Горбачева генеральным секретарем, Инга Сергеевна с особым вниманием перечитывала материалы пленума, связанные с избранием Горбачева.       x x x       Тогда ходили слухи о том, что избранию Горбачева предшествовала ожесточенная борьба в Политбюро. Но у гуманитарной интеллигенции почему-то сомнений не вызывал тот факт, что избрание кого-либо из "старой гвардии "политбюровцев"" уже объективно было невозможно и не в интересах самого Политбюро, поскольку цинизм в народе по отношению к ним, особенно после этих, следующих друг за другом похорон, ставших олицетворением их ухода в небытие, достиг своего предела. И было ясно, что хотят они того или нет, но они вынуждены выставить новую, ненадоевшую, респектабельную фигуру, чтоб повысить в народе уважение к ним и показать их способность еще кого-то чем-то удивить. Подтверждение этому дает книга Бориса Ельцина "Исповедь на заданную тему". На стр. 103 он пишет: "Большая группа первых секретарей сошлась во мнении, что из состава Политбюро на должность генсека необходимо выдвинуть Горбачева -- человека наиболее энергичного, эрудированного и наиболее подходящего по возрасту... В Политбюро... наша твердая решимость была известна участникам заседания... Гришин и его окружение не рискнули что-либо предпринимать, они осознали, что шансы их малы, а точнее, равны нулю, поэтому кандидатура Горбачева прошла без каких-либо сложностей". Перечитывая периодику тех лет, Инга Сергеевна выделила в своих записях те материалы, фразы, замечания, которые очень четко вскрыли сомнения, тревоги и предчувствия членов Политбюро при выдвижении Горбачева. Из всего было видно, что стоящие "у руля" понимали, что из двух зол (одно, связанное с угрозой полного отмежевания от них народа в случае определения на пост генсека кого-то из "старой гвардии", другое -- с неясностью перспектив, которые им сулит хоть и из их круга, но нового поколения фигура) им нужно выбрать наименьшее. Их выбор был подобен выбору тяжело больного перед хирургической операцией: без операции -- он обречен, с операцией, -- может, и выживет. И, остановившись на Горбачеве, они хотели, очевидно, себе внушить, что получили надежду выжить. Сейчас, перечитывая материалы пленумов, содержащие информацию об избрании генеральных секретарей, занявших этот пост после кончины Брежнева, Инга Сергеевна, заряженная исследовательским интересом, провела сравнение этих материалов. И это сравнение выявило существенное отличие процедуры выдвижения Горбачева от выдвижения его предшественников. Например, представление Андропова совмещалось в речи Черненко с траурной речью, посвященной кончине Брежнева; представление самого Черненко на пост генсека выражалось в нескольких абзацах траурной речи по поводу кончины Андропова председателя Совмина Н. Тихонова. Представление же Горбачева на пост генерального секретаря на пленуме ЦК КПСС было выделено отдельной речью А. Громыко, которую он произнес после небольшой траурной речи по поводу кончины Черненко, зачитанной Горбачевым. Если в словах, посвященных представлению в генсеки Андропова и Черненко содержалось стандартное перечисление их достоинств и заслуг (преданность делу ленинской партии, партийная скромность, уважение к мнению товарищей, заслуги в области внешней и внутренней политики и т. п.), то речь Громыко, посвященная Горбачеву, по тональности и акцентам представляет собой нечто новое и выглядит странной, подобострастнозаискивающей (неизвестно перед кем, но именно заискивающей словно перед необратимой судьбой). "Он всегда держит в центре внимания суть вопроса, содержание его, принципы, высказывает прямо свою позицию, нравится это собеседнику или, может быть, не вполне нравится, -- говорит Громыко о Горбачеве. -- Высказывает с прямотой, ленинской прямотой, и дело уже собеседника -- уходить с хорошим или нехорошим настроением: если он настоящий коммунист, то он должен уходить с хорошим настроением...".       Речь Громыко со всей очевидностью иллюстрирует, с одной стороны, страх перед этой новой, объективно навязанной им жизнью фигурой, с другой -желание "наставить" Горбачева на предотвращение того, чего они подсознательно боялись и неизбеж ность чего они предчувствовали. "Мы живем в таком мире, -- подчеркивает Громыко, когда на Советский Союз наведены, фигурально выражаясь, разные телескопы, и их немало, -- и большие, и малые, и на близком расстоянии, и на далеком. И, возможно, больше на далеком расстоянии, чем на близком. И смотрят: как бы это в конце концов в советском руководстве найти какие-то трещины . -- Инга Сергеевна подчеркнула это слово. -- Я заверяю, что десятки и десятки раз мы были ознакомлены с соответствующими фактами, наблюдая их. Если хотите, были свидетелями разговоров, гаданий шепотом, полушепотом: коегде за рубежом жаждут увидеть разногласия в советском руководстве. Конечно, это появилось не сегодня и не вчера. На прпотяжении многих лет наблюдается это явление. Единодушное мнение Политбюро: и на сей раз, -- Инга Сергеевна снова сделала пометку, -- мы, Центральный комитет партии и Полибюро, не доставим удовольствия нашим политическим противникам на этот счет". Уже собравшись закрыть журнал, Инга Сергеевна вдруг обнаружила под рубрикой: "Дело всей партии" статью первого заместителя заведующего Отделом пропаганды ЦК КПСС В. Захарова "Методологические семинары в системе партийной учебы". Философы ждали появление этой статьи, ибо в ней подтверждалось: "Особое значение имеет одна из форм этой работы -- философские (методологические) семинары, организуемые для повышения идейнополитического уровня высококвалифицированных научнотехнических кадров и художественной интеллигенции". "Но статья эта, -подумала Инга Сергеевна, -- уже появилась (что мало кто еще себе представлял) в совершенно иную эпоху, и потому то, что содержалось в этом, 5м номере журнала "Коммунист", -- информация об избрании Горбачева в генсеки и меры по укреплению идеологической работы, в том смысле, как она разумелась ранее, -- уже явления взаимоисключающие одно другое. И те, кто это писали, и те, кто это читали, не понимали еще тогда, что в их жизни наступила новая эра, которая расставит их в жизни. Но расставит не как на шахматной доске, ибо на шахматной доске все подчиняется определенным законам и правилам"... Инга Сергеевна так увлеклась работой, что совершенно не заметила, что стрелка часов уже приближалась к часу ночи. Она закрыла папку и стала складывать в стопку литературу, над которой работала. С журнала "Коммунист" на нее глянуло на шесть лет моложе лицо Горбачева. Уставившись на его портрет, Инга Сергеевна, ничего не зная (кроме опубликованных официальных сведений) из его биографии, попыталась представить процесс его становления как личности. Очевидно, Горбачев рос в семье, где царила особая солидарность всех ее членов. В такой семье ни у кого нет тайн друг от друга, все решается сообща и все приобщены к труду во благо семьи. Такие семьи, которые идеология окрестила "мещанскими", вопреки ярлыку, способствовали сохранению семейных ценностей, находящихся под угрозой разрушения в условиях идеологических постулатов о превалировании государственных ценностоей над личностными, размежевания семей комсомольскими и партийными путевками, всевозможными оргнаборами, культами павликов морозовых и тому подобным.       Судя по всему, семья Горбачева принадлежала к такому типу семей, где царил особый аристократизм духа, который бывает и в самых простых, малообразованных семьях, где основой существования является твердый нравственный стержень. Суть этого стержня в культе порядочности, уважении друг к другу, исключенности унижения чувства собственного достоинства любого из членов семьи, независимо от возраста, в том числе и детей, особые принципы взаимоотношения между поколениями, определяющие почтение младших к старшим, и особые принципы отношения к женщине (жене, матери). Такие семьи при различии обычаев и традиций быта чем-то одинаковы у всех народов, являя пример тех вечных ценностей, на которых мир держится. В этих семьях, как правило, дети (даже немолодого возраста) испытывают трепет, слыша замечание или упрек родителей в неправильном, с позиций принципов этой семьи, поведении, поступке... Из этой среды, -- где все ясно и "правильно" юный Горбачев попадает в Москву, в самое труднодоступное и самое престижное учебное заведение страны -- в Московский университет. Что могло это дать ему как личности? Естественно, Московский унивеситет, как все вузы, а может, более всех вузов страны был болен идеологизацией. Но все же в этом одном из лучших вузов страны Горбачев изучал римское право, теорию и историю государства и права, историю политических ученый и многие науки об обществе, знание которых дает глубокое представление о закономерностях общественного развития. Однако, выбрав юридическую профессию, он не мог не окунуться в характерную ситуацию, которая содержала в себе один из многих парадоксов советской действительности. Суть этого парадокса состояла в том, что, с одной стороны, профессия юриста, облаченная в реальную и в то же время приукрашенную романтику, всегда являлась и, очевидно, будет являться одной из самых привлекательных. С другой стороны, нивелирование значимости законности при Сталине, реплика утописта Хрущева о том, что у нас в стране (освещаемой "зияющими" огнями приближающегося коммунизма) перепроизводство юристов, которые не очень будут нужны в условиях, когда юридические кодексы будут заменены "Моральным кодексом строителя коммунизма. Это крайне негативно отразилось на отношении к юристам в обществе в то самое время, когда Горбачев начинал свою трудовую карьеру. И этот парадокс объективно разрешался обществом также парадоксально. Большинство из поступающих на юридические факультеты "в уме держали" те трудности, которые у них могут возникнуть с поисками работы по профессии.       Именно этим, очевидно, можно объяснить и то, что Горбачев получил еще одно (аграрное) образование "на всякий случай", "про черный день" с учетом непредсказуемости часто карьеры партработника и трудностями с работой у юристов. Казалось бы, секретарь горкома -- юрист! Много ли таких сыщешь, тем более что в "кулуарах" интеллигенции нередко звучали "завистливые" реплики, что на Западе политические и государственные деятели (мэры, губернаторы, сенаторы и т. п.) чаще всего юристы. Так что же может звучать красивее и цивилизованнее, чем "секретарь горкома -- юрист!" Но нет! Михаил Сергеевич приобретает земную (в прямом смысле), всегда позволяющую иметь надежду быть у дел вторую профессию агрономаэкономиста. И, наверное, не однажды он себе самому либо жене говорил: "Если что, уйду в агрономы"... В семьях, к которым, вероятно, принадлежала семья Горбачева, само собой разумелось единство и солидарность во всем. Это, очевидно, явилось причиной того, что и Раиса, красивая, яркая, с независимым характером, отказавшись от столичной аспирантуры, поехала в провинцию за мужем, о будущей карьере которого (как большинство людей в начале пути) она могла иметь лишь очень смутное представление. Трудно представить себе молодую женщину с духовными потребностями (о чем говорит сам факт поступления на философский факультет после окончания школы с золотой медалью), которая бы не мечтала жить в Москве. И то, что она последовала за мужем, нельзя назвать таким уж естественным поступком. Примеры Академгородка свидетельствовали о том, что далеко не всегда жены (даже тех, кто ехал в Городок за титулом академика со всеми связанными с этим статусом привилегиями) соглашались бросать ради этого Москву, Ленинград и оставались жить там, обрекая мужей на весьма непростую личную жизнь... Но для Горбачева, повидимому, такие варианты были исключены по определению, потому что его "правильность" в личной жизни с самого начала определяла для жены его надежность, и рядом с этой надежностью все другое казалось "неконкурентоспособным". Косвенно это подтвердил широко обсуждавшийся ответ Горбачева на вопрос иностранного журналиста о том, что он обсуждает с женой. Михаил Сергеевич ответил: "Все". Другой политик в этой стране на его месте, скорее всего, ответил бы подругому, чтоб не дразнить и так недоброжелательно настроенного к его жене немалого числа людей. Но Горбачев ответил именно так, потому что это естеств енная для него норма поведения. Он так живет, он так думает, он не может поступать иначе. "Сталинская компания" расплачивалась свободой и жизнью своих жен ради своих личных интересов, а Горбачев не хотел платить даже престижем своей жены как женщины.       x x x       На следующий день, придя с работы сразу после обеда, Инга Сергеевна снова засела за доклад, работа над которым ее все более увлекала как процесс решения интересной и трудной задачи. Она принялась перелистывать лежащую на столе литературу, а память изымала из своих кладовых все новые и новые подробности тех лет. Както, придя в редакцию газеты Сибирского отделения Академии наук "Наука в Сибири", она услышала там разговор о том, что будет готовиться сборник или коллективная монография, посвященная социальноэкономическим проблемам Сибири, где ключевое слово будет "ускорение" и что "ускорение" -- главный элемент концепции нового руководства страны в решении социальноэкономических проблем. Вскоре это подтвердилось всем ходом первых шагов деятельности нового генсека. Свою речь 8 апреля 1985 года (то есть менее чем через месяц после избрания) на встрече с руководителями промышленных объединений и предприятий, колхозов и совхозов, производственных бригад, со специалистами и учеными Горбачев начал с вопроса о необходимости ускорения научнотехнического прогресса. 17 мая 1985 года, выехав в свою первую командировку после того, как Центральным Комитетом на него были "возложены новые обязанности", как он сам подчеркнул, Горбачев в своей речи на собрании актива лениградской партийной организации особое внимание уделил необходимости усиления активности в решении задач ускорения научнотехнического прогресса и развития экономики. Это выступление было показано по телевидению и произвело оглушительное впечатление на народ. Сама форма, сам дух выступления представлял собой нечто новое, непривычное. Он свободно владел текстом, вдохновенно, как-то не дистанционно, а непосредственно обращаясь к аудитории не только к той, что в зале, но ко всей стране. Это выступление, в котором он, кстати, произнес слова о том, что нужна "перестройка умов хозяйственников", внесло какую-то новую струю в общественное сознание, которое, казалось, уже навсегда атрофировалось для восприятия выступлений генсеков. Популярность Горбачева в народе росла буквально с каждым днем. Его внешняя подтянутость, моложавость, всегда появляющаяся рядом с ним элегантная, модно одетая жена, -- все внушало веру в новизну и развитие. Через месяц (11 июня 1985 года) Горбачев выступил с докладом на совещании в ЦК КПСС по вопросам ускорения научнотехнического прогресса. Еще через месяц (12 июля 1985 года) принимается постановление Центрального Комитета КПСС "О широком распространении новых методов хозяйствования и усилении их воздействия на ускорение научнотехнического прогресса". После доклада Горбачева на XXVII съезде КПСС, в котором самый большой раздел назывался "Ускорение социальноэкономического развития страны -- стратегический курс", слово "ускорение" стало самым употребляемым в средствах массовой информации при обсуждении производственных проблем на собраниях предприятий и учреждений. Вся атмосфера того времени глубоко врезалась в память, потому что при всей похожести на предыдущие "кампании", в ней было что-то принципиально новое, во что тогда еще, скорее, хотелось верить, чем реально верилось. Но все же народ был заряжен энергией созидания, открытости, солидарности друг с другом и с тем, кто эту новизну олицетворял. Но не может эта шестая часть земли так жить! На протяжении семидесяти лет она существовала в противостоянии как внутри, так и с внешним миром. И потому даже в этой миролюбивой, необычно гармоничной атмосфере солидарности в созидании, которая возникла с началом перестройки, повод для противостояния не заставил себя долго ждать... Память вернула к временам, когда в Академгородке развернулась антиалкогольная кампания. Все начиналось как будто безобидно, с лекции академика Углова. За несколько месяцев до событий Инга Сергеевна случайным образом оказалась с академиком Угловым в одно и то же время в Кисловодске в санатории имени Горького. Этот санаторий отличался тем, что по традиции там в основном отдыхали представители творческих профессий (ученые, литераторы). Федор Углов был там с женой. Девятьсот четвертого года рождения, маленький, щупленький, с недоброжелательным морщинистым лицом, он был полным контрастом жене -свежей, красивой, статной, высокой приветливой женщине, намного его моложе. Вместе с тем в паре они излучали обоюдный психологический комфорт, взаимопонимание и единство. На традиционной встрече с интересными людьми из отдыхающих, которые устраивались всегда в библиотеке этого санатория, в один из дней выступил Углов со своей антиалкогольной лекцией. Лекция была интересной, но во многом спорной с точки зрения других ученыхмедиков из отдыхающих в санатории и присутствовавших на лекции. Когда же Инга Сергеевна узнала, что Углов собирается приехать в Академгородок, она не загорелась желанием пойти на его лекцию в Доме ученых и встретиться с ним, в силу чего вообще забыла о ней в день приезда академика.       Однако резонанс от этой лекции был неожиданно (может, даже для самого Углова) потрясающим. Уставшие от застоя, который все больше стал поражать и жизнь Городка, те, кто не состоялись в науке, либо не удовлетворили все свои амбиции и потому не имели возможности применить свою энергию в условиях замкнутого пространства и ограниченных возможностей жизни Городка, подхватив крайне выгодные для спекуляций идеи Уголова о безусловном всегда, во всех количествах и при всех условиях вреде алкоголя, создали ДОТ -- Добровольное общество трезвенников, которое даже в видавшем виды в области социальной активности Академгородке не имело себе равных. Отличие этого движения от всех имевших место здесь состояло еще и в том, что оно в своей основе с самого начала несло атмосферу зла и ненависти. Все те, для кого "неплохо выпить" на многочисленных вечеринках, посиделках, банкетах (представлявших один из любимых видов развлечений жителей Академгородка) было нормой, теперь обратились в оголтелых трезвенников, готовых обрушиться с оскорблениями на любого, кто не последовал их примеру. Они выслеживали каждого, особенно среди ученых высокого ранга, кто покупал что-то из алкогольных напитков, чтоб на основании этого факта написать клеветническое письмо в ВАК и другие инстанции с требованием лишить виновного ученых степеней и званий за "аморальное" поведение. Все свои комплексы и всю свою зависть дотовцы теперь могли упоенно компенсировать в этой антиалкогольной борьбе. Среди тех, кто подхватил антиалкогольную компанию, были многие, кто наивно, вопреки урокам истории, полагал, что от порока общества, каковым был алкоголизм (в значительной степени как результат всего комплекса социально экономических проблем), можно избавиться путем запретов. Но зачинщиков этого движения в основном мало волновали проблемы алкоголизма в стране. Лозунги и спекулятивные выводы позволяли им ниспровергать авторитеты, включая и "верхи власти", что после брежневской эпохи "всеобщего обожания" и в условиях еще не набравшей силу гласности было чем-то необычно смелым, будоражившим общественное сознание. Это принесло дотовцам с неба свалившуюся известность и популярность, которая еще больше подогревала их активность. Наряду с лекциями и речами на митингах, манипулируя и без того известными нерадостными цифрами о потреблении алкоголя в стране, дотовцы запугивали население надвигающимся в стране коллапсом в связи с всеобщей алкоголизацией населения, якобы выгодной "инородцам, на службе которых находится руководство страны". Содержавшимися в этих лекциях намеками и прямыми заявлениями о том, что самым "спаиваемым" является русский народ, они подготовили общественное сознание к восприятию их вывода о том, что если руководство страны не примет меры по борьбе с алкоголизмом и не введет сухой закон, значит, оно имеет свои цели, направленные на умышленное спаивание своего народа. Эти ходившие по рукам лекции часто сопровождались устными комментариями, что руководители ДОТа докладывали свои выводы коекому из руководства партии и правительства, которые их поддерживали. Книга Бориса Ельцина "Исповедь на заданную тему" позднее пролила свет, на кого именно опирались дотовцы. Он, в частности, пишет: "Вообще, вся кампания против алкоголизма была поразительно безграмотна и нелепа... Я об этом не раз говорил Горбачеву. Но он почемуто занял выжидательную позицию, хотя, помоему, было совершенно ясно, что кавалерийским наскоком с пьянством, этим многовековым злом, не справиться. А на меня нападки ужесточились. Вместе с Лигачевым усердствовал Соломенцев". Инга Сергеевна, перелистывая книгу Ельцина, вспомнила, как тогда по Городку ходили слухи, о том, что дотовцев принимал Соломенцев и что якобы они заручились его поддержкой.       Она вспомнила заседание президиума Академии медицинских наук, на котором ей пришлось присутствовать. Медицинская общественность решила взять на себя благородную миссию -- дать бой хулиганствующими дотовцам. Было организовано поистине научное слушание этого вопроса, чтоб расставить точки над "i" интеллигентным способом. Выступали ученые, врачинаркологи, психиатры, которые посвятили многие годы этой проблеме. Вопервых, они доказывали, что "алкогольный" вопрос запретом не решить. Вовторых, что полное отрицание потребления алкоголя неверно с научной точки зрения и с учетом многовекового опыта человечества.       Но присутствовавшим на этом заседании дотовцам не интересна была истина и интеллигентные формы дискуссии. Им нужен был очередной скандал, чтоб получить "эффект Моськи": мол, так сильна, что лает на слона, с тем, чтоб о них потом долго опять говорили в народе: "Дали, мол, по мозгам академикам!". С обстоятельным докладом выступил новый молодой зав. отделом науки обкома партии Головочев, который на основе огромного массива статистических данных показал, что "сухой закон" в дореволюционной России, на который ссылались дотовцы, был фикцией, ибо вся Россия тогда "дымилась" дымом от "варящегося" всюду самогона. Но никакого впечатления этот доклад не произвел на дотовцев, представитель которых в своем выступлении обрушился на ученых с упреками в том, что они приносят вред стране, находящейся под угрозой всеобщей алкоголизации.       Затем клуб межнаучных контактов в Доме ученых Академгородка провел заседание под председательством академика В. Казначеева. На этом заседании выступил молодой, с благородным обликом ХристаСпасителя врачнарколог, который пытался прочитать доклад "О влиянии алкоголя на организм человека". Он именно пытался, потому что его все время с неприличной бранью прерывали дотовцы. Даже Казначеев с его жестким характером и привычкой не деликатничать с оппонентами, не мог поначалу обуздать их. Их брань началась уже с критики самого названия доклада, который, с их точки зрения, нужно было назвать не "О влиянии алкоголя...", а "О вреде алкоголя...". Но когда они поняли, что Казначеев так управляет залом, что хулиганствовать им не удастся, они поднялись со своих мест и с брезгливостью на лице, громко топая, покинули зал Дома ученых.       А между тем дотовское движение ширилось по стране, обретя такой размах, какой не обретала ни одна кампания по реализации тех или иных мероприятий общественной жизни. Это движение было словно бодрящим кофе после тяжелого продолжительного застойного сна. И самое главное, воспитанному в поисках врага народу был снова назван враг, борьба с которым позволяла выплескивать нереализованную, но рвущуюся наружу энергию. После застойного молчания здесь каждый обретал свободу слова и возможность действий и даже творчества. Дотовцы сидели в библиотеках, рылись в архивах, копались в биографиях, выписывали "афоризмы" и отдельные высказывания, писали сами и переписывали (для распространения) лекции друг друга, устраивали митинги. Уровень общественного сознания был доведен до такого накала, что у Горбачева, по существу, не было выбора. Либо он должен был подписать известный пагубный антиалкогольный указ, либо в самом начале своей деятельности восстановить против себя значительную часть населения. Решение марксизмом основного вопроса философии о соотношении бытия и сознания все более "трещало по швам", поскольку именно общественное сознание сейчас со всей очевидностью определяло бытие... В народе появился скептицизм к концепции "ускорения". На это были и объективные причины, конечно, -- реально никакого "ускорения" в улучшении жизни "на второй день" не обнаружилось. Но терпение тоже никто не хотел проявлять, потому что вредный, утопический "антиалкогольный" шабаш снизил авторитет Горбачева и подорвал к нему доверие. И это прежде всего начало проявляться в неприязни к его жене. То, что вначале в глазах общественности выглядело как плюс Горбачева, теперь стало оборачиваться минусом. Ранее народ восхищался единством первой четы страны. Теперь он зажегся традиционной ненавистью и завистью к благополучию, которое эта необычная для советской истории первая чета олицетворяла.       x x x       Перед Ингой Сергеевной лежала книга: "XXVII съезд КПСС и задачи кафедр общественных наук", которая вернула ее к тем внушавшим оптимизм дням в начале октября 1986 года, когда проходило Всесоюзное совещание заведующих кафедр общественных наук высших учебных заведений, участниками которого были и многие ее друзья, однокашники по аспирантской юности. Все они говорили о том, какое впечатление на них произвел Горбачев, и о той ауре доверия, которая царила в зале. "Горбачев -- типичный шестидесятник, -- сказал кто-то из них, -- во всех его речах и высказываниях присутствует подтекст, "второе дно"... Сейчас, вспоминая эти события, Инга Сергеевна впервые задумалась над содержанием понятия "шестидесятник". Кто такие шестидесятники? Почему о них заговорили в перестройку? -- пыталась она сама для себя уяснить, записывая свои соображения. Шестидесятники -- это "дети" Хрущева, это те, чье становление осуществлялось в уникальной для советской истории ситуации, когда XX съезд, разоблачивший культ личности Сталина, как бы "спустил" беспрецедентное "дозволение" критического анализа самой Системы. И когда это "дозволение" вскоре стали всячески урезать и вообще пытались "взять обратно", это было сделать уже невозможно, "процесс уже пошел". И мысль, оправившуюся от дурмана, уже запретить было нельзя. Вот тогда эта мысль нашла способ выражения в символике, особом закодированном языке, применение которого наиболее доступно литературе и искусству. Булат Окуджава пел о бумажном солдатике, который "переделать мир хотел", "а сам на ниточке висел", Владимир Высоцкий взывал: "Спасите наши души, мы гибнем от удушья" или "Нам сиянье пока наблюдать не пришлось, это редко бывает, сиянье -- в цене", и это сообщало обобщение, которое всем было понятно, ибо касалось каждого и каждого волновало. А осуществленная Роланом Быковым экранизация "Ай болита", имевшая ошеломляющий успех, была воспринята как откровение, ибо "Бармалей и его команда", изображенные не устрашающей силой, а смехотворными придурками, чьим девизом была строка из их песни: "Нормальные герои всегда идут в обход", и доктор "Айболит с его командой", утешавшиеся также девизом: "Это очень хорошо, что пока нам плохо"... и тем, что они в "одну минуту догонят и перегонят", и все вместе как бы олицетворяли возможность говорить вслух о том, о чем говорить вслух было недозволено. И здесь кроется ответ на вопрос, почему в условиях несвободы, всевозможных запретов и ограничений рождались шедевры в театрах, кинематографе, литературе. Не случайно в эти годы среди интеллигенции были популярны слова Экзюпери, что самая большая роскошь -- это человеческое общение. Да, поэзия, литература, кинематограф, театр именно потому и рождали шедевры, что таков был социальный заказ. Социальный заказ был ориентирован не на развлечение, а на анализ, обсуждение, оценку прошлого и настоящего и прогнозы на будущее. "Некоторые склонны под понятием "шестидесятник" -- записывала Инга Сергеевна, -подразумевать представителей литературы и искусства, которые были наиболее яркими выразителями социальнопсихологического феномена общественной жизни тех лет. Но это очень узкое и даже ошибочное определение "шестидесятника". Все известные представители литературы и искусства, которые стали символами этой эпохи, потому ими и стали, что были рождены потребностями народа в них, в этих символах. Потому он, народ, как бы соучаствовал в их деятельности тем, что давал жизнь их произведениям, ибо плоды творчества мертвы, если они не нужны людям. И сотни, тысячи читалей, слушателей, зрителей, переполнявшие залы, театры, аудитории, площади, стадионы или тайно читавшие книги, слушавшие магнитофонные записи, "делили" всю полноту ответственности с теми, кого они слушали и читали. И это определяло драматизм большинства шестидесятников, ибо они были обречены на раздвоенность образа жизни: на внешний, отвечающий официозным стандартам, и внутренний, тайный, выражающий их подлинные духовнонравственные устремления.       Горбачев как типичный представитель шестидесятников, осуществлял свою перестройку в этой характерной для них манере выражения своих мыслей и целей. Вот почему буквально с самых первых его шагов к нему "приклеилось" слово "загадка". Инга Сергеевна стала перелистывать совсем недавно приобретенную книгу Анатолия Собчака "Вхождение во власть", где автор пишет: "Для меня Горбачев -- загадка . Он может согласиться с твоими доводами, и ты пребываешь в уверенности, что убедил его. Не торопись... элемент непредсказуемости всегда остается. Точно так же, как элемент загадочности ". Философ Александр Ципко в интервью, опубликованном в 47м номере "Огонька" за 1990 год, на вопрос интервьюера о Горбачеве отвечает: "Горбачев -- загадка . Чисто почеловечески, он, несомненно, противник насилия. Не фанатик идеи. Явно не верит в классовую мораль. У него классическое реформистское мышление". "Загадка Горбачева", "Горбачев -- загадка" -- стали расхожими определениями! В этом, очевидно, величие Горбачева, и в этом его драма. Величие в том, что с помощью "кодов", "загадок" ему удавалось сбалансировать противоречия и интересы различных политических сил в обществе и осуществлять беспрецедентные преобразования. Его драма в том, что он оказался непонятым своим народом. Обществоведы, особенно преподаватели общественных наук, "как передовой отряд идеологического фронта", которые были хорошо натренированы в прочтении подтекста речей руководителей партии и правительства, впервые ощутили в его речи на совещании заведующих кафедрами общественных наук трудно формулируемую еще новизну в идеологической ориентации. Эта новизна, очевидно, прежде всего проявлялась в отсутствии в речи нового генсека обычных для такого рода выступлений партийнодирективных штампов, которыми была наполнена, к примеру, на этом же совещании речь Лигачева. Горбачев, говоря о новых задачах обществоведения, подчеркивал, что время выдвигает не только необходимость перестройки обществоведения как такового, но и отношения к нему в обществе, ибо "в ходе перестройки нашей жизни, ее обновления идет острая, не всегда открытая, но бескомпромиссная борьба идей, психологических установок, стилей мышления и поведения. Старое не сдается без боя, оно находит новые формы. Причем, -- подчеркивал Горбачев, -- уже и понятия "ускорение" и "перестройка" стараются порой вписать в рамки отживших догм и стереотипов, выхолащивая их новизну и революционную сущность". Обществоведы тогда сразу обратили внимание на то, что Горбачев нигде не называл такие "задачи" общественной науки, на которых акцентировал внимание в своем выступлении здесь же Лигачев: "борьбу с буржуазной идеологий, реакционными философскими и политическими теориями". "Империалистическая пропаганда, -- утверждал Лигачев, -- тщится доказать, будто жизненные силы советского общества иссякают, начатая партией перестройка обречена на неудачу. Поэтому нам в нашей идеологической работе следует более полно, убедительно раскрывать огромные возможности нашего строя, достижения его практики"... В речи Горбачева нет ни слова об атеистической пропаганде (без чего обычно не обходилось ни одно совещание обществоведов), в то время как Лигачев, говоря в своем докладе о необходимости улучшения атеистического воспитания молодежи, подчеркивал: "Не религия преподнесла людям нравственные нормы, ставшие ныне общечеловеческими. Их выработали и закрепили народные массы в ходе своей многовековой борьбы против гнета и насилия богачей, против аморализма и жестокости эксплуататорского общества. Коммунистическая нравственность по содержанию значительно обогатила общечеловеческие нормы". "Мог ли Егор Кузьмич представить себе премьерминистра СССР и президента России присутствующих и участвующих в церковной службе?!.. Уже трудно людям, очевидно, даже вообразить, какой неизмеримо огромный путь они прошли в своей социальной жизни, -- рассуждала Инга Сергеевна. -- Но можно ли обвинять простых людей в этом, если профессионалыгуманитарии не стыдились говорить о загадке Горбачева, не утруждая себя в ней разобраться". Сейчас вспомнилось, как в институте на одном из первых философскометодологических семинаров по проблемам перестройки кто-то из участников воскликнул: "Я не понимаю, почему перестройку Горбачев назвал "революционной?"       "Можно ли назвать революцией то, что задумал и осуществил Горбачев? -записывала Инга Сергеевна. -- Была ли у Горбачева концепция перестройки? -вопрос, который задавали и те, кто справа, и те кто слева, и те кто в центре. Одной из основных претензий к Горбачеву было то, что у него не было концепции, не было теории". В своей книге "Исповедь на заданную тему" Ельцин именно в этом и упрекает Горбачева: "Неясно, как он видит перестройку нашего дома, из какого материала предполагает перестраивать его и по каким чертежам. Главная беда Горбачева, -- пишет Ельцин, -- что он не имел и не имеет в этом отношении глубоко теоретических и стратегически продуманных шагов". Писатель Бондарев этот же упрек выразил в своем выступлении на XIX партконференции известным сравнением перестройки с самолетом, который, взлетев, не знает куда приземлиться. Инга Сергеевна открыла сборник с характерным для первых лет перестройки (сборник был издан в 1988 году) названием "Если по совести", в котором собраны статьи Ч. Айтматова, Е. Евтушенко, Д. Гранина, А. Нуйкина, В. Распутина, и других. Ее внимание привлекла статья Бурлацкого "Какой социализм народу нужен", в которой он вспоминает: "Во время пребывания Хрущева в Югославии в 1963 году он посетил одно из предприятий в Белграде, где на встрече с представителями рабочего совета неожиданно заявил: "А что плохого в рабочем самоуправлении Югославии? Я не вижу здесь никакой крамолы"... Эта реплика попала в югославскую и западную прессу. Журналисты решили включить ее в отчет для внутрисоюзной печати, но когда доложили об этом Хрущеву, он сказала: "Не стоит дразнить гусей у нас дома"". В этой же статье Бурлацкий пишет, что недавно по возвращении из Китая ему довелось рассказывать о тамошних реформах, когда с помощью семейного подряда удалось решить продовольственную проблему. И тут, с горечью отмечает автор, слово взял почтенный профессор. Он сказал буквально следующее: "Все это, конечно, неплохо. Но какой ценой это достигнуто? А достигнуто это ценой отступления от социализма и заимствования капиталистических методов. Не слишком ли дорогая цена за хозяйственный рост?" "Тридцать лет назад, -- размышляла Инга Сергеевна, перечитывая эти строки, -- Хрущев не без оснований боялся "дразнить гусей" у себя дома любыми разговорами об отступлении от "принципов" тоталитаризма в управлении экономикой, но и спустя годы эта опасноть не исчезла у его последователя -Горбачева, ибо многие, очень многие в лице достопочтенных профессоров боялись за достойную жизнь "платить" ценой "отступления от социализма"".       В 1986 году в своем докладе на XXVII съезде КПСС Горбачев вынужден был заявить: "К сожалению, получила распространение позиция, когда в любом изменении хозяйственного механизма усматривают чуть ли не отступление от принципов социализма".       В памяти всплыли воспоминания о конференции в Академгородке весной 1988 года, посвященной социально экономическим последствиям перестройки, в которой принимали участие видные социологи, демографы, экономисты -- такие, как Т. Заславская, Ю. Левада, А. Вишневский, Ф. Бородкин и многие другие. Строго регламентированная Из-за весьма насыщенной программы, эта конференция между тем запомнилась еще и незапрограммированным выступлением в перерыве одного из вечерних заседаний гостя из Москвы. Встававшие уже со своих мест и настроенные на ожидавший их в фойе ароматный кофе, участники конференции, казалось, вначале не могли "врубиться" в содержание того, о чем он взволнованно говорт. Цель его выступления состояла в том, чтоб известить общественность о том, что взбудоражило всех, -- о письме никому дотоле не известной Нины Андреевой, опубликованном 13 марта 1988 года в "Советской России", о том, что оно не является директивным, а есть продукт деятельности антиперестроечных сил. Москвич подчеркнул, что прогрессивные силы общества называют это письмо "антиперестроечным манифестом" и призывают всех сторонников перестройки игнорировать его. Он сказал, что опасность этого документа состоит в том, что он не только иллюстрирует наличие воинственной оппозиции перестройке, но и вводит в заблуждение многих, поскольку преподносится автором и его сторонниками как директива. В подтверждение он приводил факты того, как в ряде парторганизаций это письмо уже "прорабатывают" как установочную, директивную статью и что многие обкомы перепечатали его, а в Ленинграде готовится теоретический семинар, посвященный идеологическим ошибкам Горбачева. Это выступление взбудоражило присутствующих, большинство которых были представителями (уже, увы, ставшими старше на тридцать лет) тех самых шестидесятников, которые когда-то откликнулись на хрущевскую перестройку, а ныне были из тех, кто первым откликнулся на горбачевскую.       Сейчас, анализируя начальные этапы деятельности Горбачева на пути реформ, Инга Сергеевна все более убеждалась, что суть драмы определялась неготовностью к ним общественной жизни ни в теоретическом, ни в практическом плане. У самого Горбачева, хоть и не было четко "расписанной" теории перестройки, в чем он сам не стеснялся признаться, но, бесспорно то, что, назвав начатые им перемены "революцией", он имел в виду коренные преобразования страны, которые бы обеспечили ее развитие на уровне стандартов высокоразвитых стран. Но, понимая, сколь сложен этот путь, как на уровне общественного сознания, так и на уровне практических действий, Горбачев призывал к осторожности.       "Политика, -- пишет Горбачев в своей книге "Перестройка и новое мышление", вышедшей в 1987 году, -- искусство возможного. За пределами возможного начинается авантюра. Именно поэтому мы тщательно, трезво оцениваем возможности, с учетом этого намечаем свои задачи. Наученные горьким опытом, не забегаем вперед на избранном пути, учитываем очевидные реалии своей страны". Именно, исходя из "реалий своей страны", Горбачев крайне осторожно формулировал свои идеи. При этом он исходил из того, что стране, издерганной, прошедшей через кровопролития путь строительства того, чему еще трудно дать точное название, но что называлось "социализмом", еще труднее будет проделать путь от него туда, куда он тоже, как и никто, не знал, как назвать , потому что история человечества не знала такого эксперимента, а теоретическая мысль страны, раздираемая противоречиями, не способна была проложить ту единственно правильную дорогу, которая бы стала кратчайшим и безболезненным путем к всеобщему благоденствию и процветанию.       Анализ первых шагов Горбачева являл то, что он тогда намеревался идти по пути конвергенции. Идею конвергенции впервые выдвинул известный классик социологии (тот самый, которого Ленин выслал из страны) Питирим Сорокин в 1943 году в работе "Россия и США". В дальнейшем социологи А. Тойнби, А. Тоффлер, Дж. Гелбрейт и другие обогатили эту теорию новыми вариантами и оттенками, которые, однако, сохраняли ее суть, состоящую в необходимости сближения двух общественных систем при сохранении положительных черт социализма и капитализма с отсечением их отрицательных сторон. Сейчас, думая об этом, Инга Сергеевна вспомнила, сколько ей самой приходилось повторять вслед за "законодателями" идеологии критику этой ненавидимой научным коммунизмом теории, ибо согласно всем учебникам, по научному коммунизму теорию конвергенции "идеологи антикоммунизма" "выдвигают" с целью разложения социализма изнутри". "Если при капилизме постоянно углубляется и обостряется социальное неравенство, и потому все рассуждения об идеалах свободы, демократии и прав человека остаются лишь пустыми декларациями и носят сугубо формальный характер, то при социализме, -- перечитывала Инга Сергеевна фрагмент из много раз читанной ранее книги "Закономерности развития социализма", выпущенной издательством "Мысль" в 1983 году, -- осуществлена подлинная демократия и права граждан закреплены в конституции, охраняются государством". И поскольку все это в совокупности свидетельствует о движении социализма к высшей фазе -- коммунизму, то, по утверждению советских идеологов, ни о каком его сближении с "загнивающим" капитализмом не может быть и речи. Отрицание теории конвергенции было основано также на идеологической концепции, согласно которой мирное сосуществование определялось как "специфическая форма международной классовой борьбы", -отметила для себя Инга Сергеевна. А между тем Горбачев свои самые первые шаги начал с отрицания этого основного постулата советской идеологии, осуществляя по существу революцию в стратегии взаимоотношений СССР с внешним миром. И в этом состоял первый элемент его революции . Инга Сергеевна снова открыла книгу "Перестройка и новое мышление", где прочитала: "Ядром нового мышления является признание приоритета общечеловеческих ценностей и еще точнее -- выживание человечества. Кому-то может показаться странным, что такой упор на общечеловеческие интересы и ценности делают коммунисты. Действительно, классовый подход ко всем явлениям общественной жизни -- это азбука марксизма". И далее (спустя год, лишь год после XXVII съезда) генсек в этой же своей книге подчеркивает: "В духе нового мышления были внесены изменения в новую редакцию программы КПСС, принятую XXVII съездом партии, в частности, мы сочли далее невозможным оставить в ней определение мирного сосуществования государств с различным строем как "специфической формы классовой борьбы" ". Выписывая эту цитату, Инга Сергеевна подчеркнула последние строчки как ярко иллюстративные.       Революционный подход к формированию концепции внутренней политики СССР также иллюстрирует самые первые шаги Горбачева на посту генсека, которые тоже не были поняты многими, даже теми, на кого он опирался, -- записывала Инга Сергеевна. -- Сколько досталось ему за это "побольше социализма"...       Общеизвестно принятое советской политической наукой определение социализма: "Это общество, основывающееся на общественной собственности на средства производства при планомерном развитии всего народного хозяйства... Политическая власть (диктатура пролетариата в переходный к социализму период и общенародное государство в условиях победившего социализма и перехода к коммунизму) принадлежит трудящимся при руководящей роли рабочего класса. Социализм -- это общество, возникновение и развитие которого неразрывно связано с руководящей, направляющей деятельностью марксистсколенинских, коммунистических партий, идущих в авангарде социального прогресса". "Если правы те, кто нападал на Горбачева за его "побольше социализма", -записывала Инга Сергеевна свои рассуждения, -- то в его расшифровке этой формулы должно было бы быть указание на необходимость все большего укрепления названных выше составляющих социализма, то есть укрепление общественной собственности, построение коммунизма, укрепление руководящей роли партии и т. п.". Но уже в своем докладе на XXVII съезде КПСС, определяя критерии -- экономического развития, Горбачев, говоря об актуальности проблем социалистической собственности, поднимает проблему воспитания чувства хозяина у каждого члена общества, ставит вопрос о всемерной поддержке формирования и разития кооперативных предприятий, призывает "преодолеть предубеждение относительно товарноденежных отношений". И в этом уже проявились первые основополагающие элементы концепции следующей составляющей его революции -- осуществление радикальной экономической реформы в стране. Скольким нападкам он подвергался за медлительность, непоследовательность и нежелание отказаться от старых догм... Инга Сергеевна открыла вышедшую в 1989 году в издательстве "Прогресс" книгу "Пульс реформ. Юристы и политологи размышляют", где на странице 35 утверждается: "Если необходимость советского социалистического государства и права в современных условиях не ставится уже больше под сомнение, если история подтвердила, что они не "умерли", если их дальнейшее развитие соответствует интересам индивидов"... Захлопнув эту книгу, не дочитав и одной страницы Из-за ясности содержания, Инга Сергеевна раскрыла следующую (из лежавших столбиком на столе), стремясь там найти что-то адекватное тому уровню изложения реформ, который определил Горбачев. Ею оказалась вышедшая в этой же серии в том же издательстве и тоже в 1989 году книга под названием "Постижение. Социология, социальная политика, экономическая реформа", где на странице 222 в статье Т. Заславской она прочитала: "...При определении социализма на первый план следует выдвинуть прежде всего такие его черты, которые делают этот строй более прогрессивным и социально привлекательным, чем капитализм. Это прежде всего то, что главную ценность социализма составляет человек -- его развитие, благосостояние и счастье". На следующей странице среди прочего было написано: "Нашей науке следует постоянно сверять ход перестройки общественных отношений с критериями укрепления социализма, чтобы своевременно информировать общество о возникающих отклонениях и трудностях...".       И эти постулаты утверждались в 1989 году, тогда, когда уже все, кому не лень, упрекали Горбачева за его "социализм с человеческим лицом". Размышляя над этим, Инга Сергеевна вспоминала то время, когда первые слова о рыночной экономике и все связанные с ней атрибуты -- "частная собственность", свобода предпринимательства (самые основные антитезы социалистической теории), а также приватизация, свобода перемещений и прочее -- вызывали протесты со стороны блюстителей "принципов". Поэтому, когда необратимые процессы в становлении и развитии рыночных отношений вынуждали идеологов искать какие-то СВОИ, не похожие на капиталистические терминологию и понятия, тогда-то и рождались такие из них, как "управляемый социалистический рынок", "частнотрудовая собственность" и многие другие. Но ступень за ступенью, конференции и совещания, мирные дебаты и митинговая ругань, рождение кооперативов и первые ростки предпринимательства привели все же к тому, что эти понятия уже не только перестали быть "яблоком реаздора", а "поселялись" в качестве главных пунктов в законы и решения. И уже на проводимой Академией общественных наук при ЦК КПСС (!) конференции "Через перестройку к новому облику социализма" академик Абалкин, излагая свою позицию в отношении реформ, подчеркнул, что ничего более гениального, чем рынок, мировая цивилизация не придумала. И понятный (!) контингент, который составлял преобладающее большинство сидящих в зале этого учреждения, однако, уже воспринял эти слова как должное. А в сентябре 1990 года премьерминистр Рыжков выступил на сессии Верховного Совета Союза с докладом о программе перехода к рынку. Говоря о ситуации с принятием программ экономических реформ, Собчак пишет: "...В самый трудный и драматический момент окончательного выбора, когда от президента зависело буквально все и -- я в этом уверен -- гражданское мужество одного человека спасло бы на Верховном Совете СССР программу "500 дней", именно этого мужества мы не увидели... Вместо плана экономической реформы было принято нечто несуразное вроде гибрида бегемота с крокодилом, и называлось это чудо "Основными направлениями"...". И далее Анатолий Александрович делает такую ремарку: "Сейчас трудно говорить, почему это произошло, но не секрет, чье нечеловеческое давление сломило волю руководителя страны. Имя этой силе -номенклатура".       Инга Сергеевна снова раскрыла 47й номер "Огонька" за 1990 год, где она ранее перечитала интервью с Ципко. Здесь, наряду с этим интервью, закладкой была заложена статья Игоря Клямкина, дающая весьма емкое описание тогдашних драматических событий. Названная "Октябрьский выбор президента", где политолог (как он отмечает в подзаголовке) "пробует разобраться в том, что происходило и произошло на нашей политической сцене с июля по октябрь 1990 года", статья являла не только не "сломление воли руководителя страны, а, наоборот, поразительную стойкость, собранность и мудрость Горбачева в крайне драматической ситуации, сложившейся при выборе экономической стратегии в условиях "противоборства" двух во многом взаимоисключающих программ. "Во всех этих программах, -- пишет Клямкин, -- при всех их достоинствах по сравнению с правительственной было, как и многие считали, немало уязвимого. Их авторы общедоступно не объяснили, как им удастся нынешние бумажки, которые мы по привычке называем деньгами, заменить на настоящие деньги, не вводя свободные цены; как они намерены, не имея настоящих денег, стабили зировать экономику и заставить производителей и потребителей искать и свободно выбирать друг друга; как они добьются, чтобы прекращение центрального финансиро вания не привело к закрытию предприятий, продукция которых нам с вами больше всего нужна, как они уговорят производителей, выпускающих товары первой необходимости, продавать их по замороженным цена, если другие предприятия смогут устанавливать цены по своему усмотрению. Вопросы были, а убедительные ответы не всегда"... И далее статья Клямкина дает еще один ответ на вопрос Собчака "Почему?". "К лету этого года, когда начался нескончаемый парад суверенитетов, стало ясно, что республики не будут больше послушно и безропотно следовать предписаниям центра. Поэтому, -- отмечает Клямкин, -- нужно было готовиться к тому, что "парад суверенитетов" станет парадом шестнадцати программ, пятнадцать из которых начнут выполняться, а одна, принятая центром, останется на бумаге и станет выразительным подтверждением его бессилия и безвластия. Горбачев, похоже, все это понял". Инга Сергеевна, выписала эту цитату для иллюстрации своих рассуждений. "Он понял, наверное, что правительство, не желающее поступаться принципами, которыми уже поступилась жизнь, -- пишет Клямкин, -- ведет страну к тому самому распаду, от которого оно хочет ее предотвратить. Вот почему он пошел в августе на союз с Ельциным и создал группу для разработки совершенно новой программы, которая, с одной стороны, устроила бы республики, а с другой -- не оставила бы без работы центр. И вот почему, мне кажется, -- продолжает Клямкин, -- он согласился с этой программой, которая, хоть и ущемляла свободу Кремля, увеличивая свободу республиканских столиц, но представителей этих столиц вроде бы устраивала. Но это не устроило правительство и стоящие за ним силы... Центральные ведомства не могли отказаться от своих притязаний на собственность республик, которая от них уплывала, а вместе с нею уплывала и власть". И далее Клямким подчеркивает: "Так Горбачев оказался перед выбором: или согласиться на правительственную программу, которая не будет выполняться, или настаивать на своей программе, пробивать ее через сопротивляющийся парламент, объявив войну всей центральной бюрократии, всему правящему слою, то есть превратив себя из реформатора... в революционного президента, но без и помимо народной революции. Решив, очевидно, -- подчеркивает Клямкин, -- что между нелепостью и чудом для политика выбора нет, он (Горбачев) попросил время, чтобы попробовать соединить одно с другим. Ему говорили, что это невозможно, однако ему ничего не оставалось, как взяться доказывать, что невозможное возможно. Но еще до продумывания и предоставления доказательств президент попросил взаймы у Верховного совета часть его полномочий, чтобы самому принимать решения по важнейшим хозяйственным вопросам. Мне кажется, -заключает политолог, -- что этот шаг не был должным образом понят и оценен".(!) Инга Сергеевна поставила восклицательный знак, записав на полях своего текста: "И опять Горбачев оказался загадкой, и снова он не был "должным образом понят" и потому не имел необходимой поддержки". В одной из своих ремарок о Горбачеве Собчак пишет: "Журналисты подметили, что у всех побед Горбачева схожий сценарий. Его победы -- это взлеты после весьма ощутимых снижений, когда противникам кажется, что дело сделано и Горбачев уже политический полутруп, тут и следует его решительный, необыкновенно мощный бросок". Если это действительно так, -- рассуждала Инга Сергеевна, -если окружение Горбачева оценивало его способность на "необыкновенный мощный бросок" в критических ситуациях, это должно было обеспечивать ему определенный кредит доверия у его сторонников. Но (увы) ему нередко приходилось сталкиваться с ситуациями подобными тем, которые описывает Собчак о своей реакции на запрос Горбачева о тех самых дополнительных полномочиях, которые упоминает Клямкин. Он, в частности пишет: "В начале осени 1990 года в Верховном Совете встал вопрос о предоставлении президенту дополнительных -- чрезвычайных полномочий. Я спросил, зачем они понадобились, если президент СССР не использует имеющихся, чем навлек на себя гнев Горбачева. Он либо не понял, либо не хотел понять мою позицию, как личную обиду воспринял мои слова о диктаторских полномочиях и стал уличать меня в политических играх: мол, Собчак на словах ратовал за усиление исполнительной власти, но дошло до дела, и он показал подлинное лицо". Этими рассуждениями Собчак сам демонстрирует, как неимоверно трудно было Горбачеву. Так что "гражданское мужество одного человека" даже если этот один и президент, вряд ли могло спасти программу "500 дней"! Инга Сергеевна снова стала перелистывать свои прежние наброски, а также отложенную с закладками стопку книг и журналов, решив наметить тот концептуальный стержень, вокруг которого она будет строить свои рассуждения. "Следующий элемент революции Горбачева, -- записывала она, -- формирование доверия и уважения к народу, выразившееся, в первую очередь, в начатом им и возглавляемом им процессе гласности . При реализации этой своей концепции Горбачев столкнулся с тем, что общество не было готово к лидеру, который относится к нему с уважением. Потому от Горбачева люди все время ждали чего-то более привычного, то есть фактов неуважения, пренебрежения к себе. Какие только слухи не ходили о предполагаемой судьбе Ельцина после его выступления на пленуме ЦК КПСС, где он, вопреки предварительной "джентльмен ской" договоренности с Горбачевым, поставил вопрос о своей отставке. Шутка ли! Осмелился выступить против самого генсека! "Его уже и убили, и в психушку отправили. Он уже никогда не выйдет на политическую арену", -- так формулировал народ, хрянящий в своей отягощенной трагедиями памяти, последствия "подвига" героясмельчака, как никто до того из власть имущих приблизившегося к народу своим "хождением" по очередям и ездой в троллейбусах, "как все". В книге "Исповедь на заданную тему" Ельцин сам пишет об этом следующее: "7 ноября стоял у Мавзолея В. И. Ленина и был уверен, что здесь я последний раз". Далее в книге после описания известных злоключений, связанных с этим его выступлением на пленуме, Борис Николаевич так описывает свою первую после этого пленума встречу с генсеком, которая демонстриует не только политические, но чисто человеческие качества Горбачева: "С Горбачевым мы не встречались и не разговаривали. Один раз только столкнулись в перерыве работы пленума ЦК партии. Он шел по проходу, а я стоял рядом, так что пройти меня и не заметить было нельзя. Он остановился, повернулся ко мне, сделал шаг: "Здравствуйте, Борис Николаевич". Я решил поддерживать тональность, которая будет у него. Ответил: "Здравствуйте, Михаил Сергеевич"... А дальнейшее продолжение разговора, -- пишет Борис Николаевич, -- надо вязать с тем, что произошло буквально за несколько дней до этого". А произошло, как описывает Ельцин, следующее. Борис Николаевич был приглашен на "очень острую встречу в Высшую комсомольскую школу, где он в соответствии со "своими принципами" стремился отвечать на "самыесамые неудобные вопросы", даже "на вопросы, какие недостатки у товарища Горбачева". А между тем, когда у Бориса Николаевича позже произошла названная выше случайная встреча с Горбачевым, у них после описанного выше приветствия состоялся такой разговор, как его описывает сам Ельцин. Горбачев спросил: "Что, с комсомольцами встречался?" -- "Да была встреча, и очень бурная, интересная". -- "Но ты там критиковал нас, говорил, что мы недостаточно занимаемся комсомолом?" -- говорит Горбачев. -- "Нет, не совсем точно вам передали. Я говорил не "недостаточно", я говорил "плохо" занимаются".       Горбачев "постоял, -- замечает Ельцин, -- видимо, не нашел, что ответить. Несколько шагов прошли рядом. Я сказал ему, что вообще, наверное, надо бы встретиться, появляются вопросы... Он ответил: "Пожалуй, да". Так, по описанию самого Ельцина, повел себя генеральный секретарь ЦК КПСС Горбачев в 1987 году, когда, как подчеркивает сам Борис Николаевич, разговоры о недостатках руководителя страны и представить себе было невозможно. "Мне часто задавали вопрос, -- пишет Ельцин, -- да потом я сам себя спрашивал: почему все же он решил не расправляться со мной окончательно. Вообще, с политическими противниками у нас боролись всегда успешно... Мне кажется, если бы у Горбачева не было Ельцина, ему пришлось бы его выдумать. Несмотря на его в последнее время негативное отношение ко мне, он понимал, что такой человек -- острый, колючий, не дающий спокойно жить забюрокраченному партийному аппарату, -- необходим, надо его держать рядышком, поблизости"... Излагая эту мысль, Ельцин выявляет суть еще одного элемента революции Горбачева -- формирование оппозиции . Поведение Ельцина с самых первых дней его появления на политической арене являло первые ростки оппозиции, которую Горбачев сам создавал, видя в этом путь преодоления единовластия партноменклатуры, из заложников которой он сам хотел выйти. Поэтому не случайно (как было известно по слухам "из достоверных источников") Горбачев сам подбрасывал Ельцину "спасательные круги" на том знаменитом пленуме. Особенно отчетливо это проявилось на ХIХ партконференции, когда обсуждалась вызвавшая острые дебаты резолюция о гласности, которая должна была дать "права гражданства" этому новому явлению. Вся конференция с подачи Горбачева транслировалась по телевидению и публиковалась в печати. В памяти всплыли эти смущенные, ошеломленные лица партийных функционеров, всякого рода начальников и привилегированных особ, не привыкших к открытому общению с народом и к беспощадности телекамер. И конечно же, беспрецедентное выступление Ельцина, которое, по замечанию Горбачева, предоставившего ему слово, должно было снять тайну с "истории, связанной с его нашумевшим выступлением на пленуме ЦК". Выступая на этой конференции, актер Михаил Ульянов сказал: "Это был действительно рубеж истории нашей жизни". Однако истинным скачком на качественно иной рубеж жизни страны явился Первый съезд народных депутатов. О значении этого съезда и роли Горбачева нельзя сказать лучше, чем это сделал Ельцин в своей книге: "Горбачев принял принципиально важное решение о прямой трансляции по телевидению работы съезда. Те десять дней, которые почти вся страна, не отрываясь следила за отчаянными съездовскими дискуссиями, дали людям в политическом отношении гораздо больше, чем семьдесят лет, умноженные на миллионы марксистсколенинских политиков, выброшенных на оболванивание народа. В день открытия съезда это были одни люди, в день закрытия они стали уже другими". Приведенная выше оценка Ельциным заслуг Горбачева в изменении общественной жизни излагается им на стр. 171, но уже через несколдько страниц (на 182й) утверждается: "Я помню, как Юрий Афанасьев на Первом съезде народных депутатов остро и образно оценил только что избранный Верховный совет, назвав его сталинскобрежневским. При всем моем уважении к автору сравнения всетаки не соглашусь с его оценкой. Наш Верховный совет не сталинскобрежневский -- это, скорее, завышенная, а может, и заниженная оценка. Он -- горбачевский. Полностью отражающий непоследовательность, боязливость, любовь к полумерам и полурешениям нашего председателя. Все действия Верховный совет предпринимает гораздо позже, чем надо. Он все время запаздывает за уходящими событиями, как и наш председатель"...       "Но в том-то и дело, -- рассуждала Инга Сергеевна, словно полемизируя с теми, кто придерживался такого же взгляда на роль Горбачева на этом съезде, -- что анализ того, что делал Горбачев, высвечивает обратное: он, наоборот, опережал события и общественное сознание, ибо общественное сознание и те, кто его выражал, не поспевали за его мыслью, что создавало много трудностей на путях перестройки. Это особенно четко проявилось при усилиях Горбачева реализовать следующий элемент его революции -- создание правового государства ". Анатолий Собчак пишет: "...И надо отдать должное Горбачеву, начавшему политическую реформу именно с идеи правового государства. Не только консерваторы, но и многие демократически настроенные депутаты поначалу не оценили того, что идея правового государства с самого начала делала абсурдным сохранение монополизма КПСС. Ни зоркие к крамоле идеологи партии, ни даже юристы этого не разглядели ... Было ясно, что правовое государство -- это соблюдение закона и прав человека. Но никто не понял очевидного: острие правовой идеи направлено точно в сердце Системы".       Инга Сергеевна несколько раз подчеркнула эти слова Собчака, выписав их для своего доклада, ибо здесь снова появились слова: "не оценили ", "не разглядели ", "не понял"... "Много позже я понял, -- пишет Собчак (снова "позже понял", -- подчеркнула Инга Сергеевна), -- почему Горбачев пошел на такую сложную и совершенно недемократическую систему выборов. Хорошо и надежно отлаженный поколениями партийной селекции аппарат при прямых, равных и тайных выборах не оставил бы демократам ни шанса на победу... Но Горбачев и его интеллектуальная команда поставили аппарат в необычные, нерегламентированные советской традицией условия". Далее, отмечая, что съезд фактически начался за несколько дней до своего открытия, Собчак в числе мероприятий по подготовке съезда называет встречу российских депутатов с руководством партии и российским правительством. Встреча эта состоялась 23 мая в здании Совета министров РСФСР. "Я вышел и спросил, -- пишет Собчак, -о том, как глава партии и государства представляет отношения партии и народных депутатов. Спросил потому, что не давала покоя встреча в Смольном, на которой руководитель Ленинградского обкома Юрий Соловьев пытался инструктировать народных депутатов. Горбачев, -- подчеркивает Собчак, -ответил корректно, ни враждебности, ни раздражения в его словах не было: -Все будет решать съезд. Мы за вас, товарищи, решать не собираемся, а тем более оказывать давление". На эту встречу, отмечает Собчак, приглашались члены партии, но двери были открыты и перед беспартийными депутатами, а Андрею Сахарову и Алесю Адамовичу даже предоставили слово. "Надо вернуться в те дни, чтобы ощущать всю новизну такого акта, -- пишет Собчак и далее подчеркивает: -- И самым важным, что прозвучало на этой встрече, были слова Горбачева о том, что руководство партии не собирается давать депутатамкоммунистам каких-либо указаний или оказывать давление на них с позиций партийной дисциплины". Говоря о названном выше предсъездовском совещании, Собчак отмечает: "Открытость, доброжелательность и, главное, конструктивность горбачевского ведения этой встречи тоже поразили всех депутатов. С ней контрастировала замкнутость, суровость и какая-то отчужденность почти всех прочих членов Политбюро. Казалось, что они чувствуют себя в этом зале явно чужими. И ни один из них в этот день не промолвил ни слова". И далее автор говорит: "Когда сегодня я читаю некоторых сверхпроницательных публицистов, задним числом утверждающих, что съезд от "а" до "я" разыгран Горбачевым по им же написанному сценарию, я удивляюсь только двум вещам: первое предвзятости, второе -- обыкновенной невнимательности. Видимо люди, привыкшие во всем и всюду находить схему, оказываются слепы, когда на их глазах разворачивается смертельная полемика жизни и догмы. Разумеется, Горбачев придумал сценарий съезда. Но съезд оказался победой нарождающейся демократии только потому, что этот сценарий в конечном счете писала сама история. И у Горбачева хватило воли и учиться, и следовать естественной силе вещей, принимать творческие, а не заранее расписанные решения". Сейчас Инга Сергеевна с сожалением обнаружила, что не сохранила той газеты, где было опубликовано интервью Сахарова, данное им сразу после съезда, где Андрей Дмитриевич сказал, что он сам был удивлен и не надеялся на то, что на Первом създе народных депутатов Горбачев дасть ему одному из первых слово. И в том, что он предоставил слово одному из первых Сахарову, был не только жест уважения к академику. Выпустив в начале работы съезда Сахарова, характер выступления которого нетрудно было предугадать, Горбачев словно открыл шлюзы нового уровня обсуждения проблем общественной жизни, которые определили и новое качественное содержание уже этой общественной жизни как таковой. Но люди запомнили не это, а запомнили то, что Горбачев прервал одно из выступлений Сахарова, которое довело накал страстей в зале до взрывоопасной черты. Правда, кто-то из депутатов в одной из радиопередач, потом разъяснил, что Горбачев доверительно обратился к одному из них с просьбой поберечь пожилого, столько выстрадавшего человека, ибо зал своей реакцией может погубить его. Но этому факту никто не внял, ибо эффектнее было обвинять Горбачева в том, что он согнал Сахарова с трибуны. В скольких статьях и в скольких кино телекадрах муссировался этот эпизод! А между тем в интервью, опубликованном в 31м номере "Огонька" за 1989 год, Андрей Дмитриевич сказал: "Я с величайшим уважением отношусь к Михаилу Сергеевичу Горбачеву". Что касается замечания Собчака о том, что на предсъездовской встрече с депутатами Горбачев, будучи окруженным членами Политбюро, вел заседании так, как хотел, как считал нужным, при полном молчании и непричастности к его действиям этих самых членов Политбюро, то значение этого факта высвечивается, если вспомнить существовавшие "правила игры" власть имущих с общественностью. Если в то время, когда идеологический контроль со стороны Политбюро был доминирующим, Горбачеву удалось вести направление общественных процессов по своему усмотрению без сопротивления Политбюро, то из этого факта рождается вывод, напрашивающийся сам собой: это было началом того, к чему впоследствии пришел Горбачев, добившись одной из величайших своих побед, когда партия добровольно уступила свою власть. И это отражало еще один элемент революции Горбачева, смысл которого заключался в консолидации всех сил общества для осуществления перестройки ... Сейчас, ретроспективно анализируя основные этапы деятельности Горбачева, Инга Сергеевна стала подругому воспринимать его доклад, посвященный 70летию Октября. Развернутое вовсю широкомасштабное развенчание преступлений сталинизма, стимулированное Горбачевым и его командой, волейневолей порождало новый уровень и новое качество обобщений всей послеоктябрьской истории. "Воздух" словно был наполнен словами о переоценках святая святых -самой Революции, ее причин и последствий. И вот где-то в каком-то из своих выступлений Горбачев дал понять, что в юбилейном докладе он что-то скажет.       Инга Сергеевна вспомнила, как гуманитарии тогда ждали, затаив дыхание, "сверхжаренного", чем и так наполнялся каждый новый день перестройки. Но несмотря на то, что этот юбилейный доклад под названием: "Октябрь и перестройка: революция продолжается" был огромным шагом в открытии нового пространства для переоценки истории и исторических деятелей (он содержал новый импульс для разоблачения сталинизма, был снят запрет с Бухарина, были обозначены гарантии необратимости перестройки), он все же не удовлетворил ожиданий гуманитарной общественности, поскольку первая часть доклада об оценке революции обнажала неискренн ость и таила опасность подрыва авторитета Горбачева у радикально настроенной гуманитарной общественности.       "Ретроспективно анализируя события тех дней, можно с убежденностью сказать, -- записывала Инга Сергеевна, -- что Горбачев тогда не мог себе позволить рубить сплеча при такой разнородности общественного сознания". Она снова вернулась к книге Собчака, где он об этом очень точно сказал: "Мы живем в стране, где идеологические клише сильны даже тогда, когда сама идеология уже приказала долго жить". Это же подтверждалось и теми слухами, которыми полнился воздух в связи с подготовкой доклада Горбачева. Суть этих слухов состояла в том, что при обсуждении проекта доклада на Политбюро Горбачев вроде бы сказал, что "от нас ждут, что о некоторых вещах мы скажем больше, но и меньше сказать нельзя". А в это время кто-то выкрикнул: "А больше и не надо!". "Юбилей -- это момент гордости. Юбилей -- это момент памяти. Юбилей -- это момент размышлений. Юбилей -- это и взгляд в будущее", -- так начал Горбачев свой доклад, как бы предоставляя этим каждому выбрать свой собственный путь к истине. Он не хотел никого оскорблять, запугивать, "ставить к стенке" и в то же время давал каждому возможность переоценивать ценности. В этом был весь верный себе Горбачев, суть поступков которого состояла в том, чтоб не делить людей на белых, красных и пр. Свое кредо по этому вопросу он излагает в книге "Перестройка и новое мышление": "Мы не ставим так вопрос, будто перестройку надо вести с другим народом, с другой партией, с другой наукой, с другой литературой и так далее. Нет. Мы ведем перестройку все вместе, всем миром. Весь интеллектуальный потенциал надо привести в действие. По себе вижу, как мы все меняемся в ходе перестройки".       Он понимал, чем чревато противостояние для народа, истерзанного постоянными поисками врагов среди самого себя, тем более что тенденции именно к таким формам противостояния не замедлили проявиться сразу же, как стало ясно, что горбачевская перестройка носит именно революционный характер. В памяти Инги Сергеевны всплыли факты недоумения в обществе, которые вызвала предложенная Горбачевым идея о совмещении функций первых секретарей партийных комитетов и советских органов. Сколько возгласов разочарования и непонимания слышалось тогда. Инга Сергеевна снова взяла книгу Ельцина и открыла то место, где он вспоминает о ХIХ партийной конференции: "Предложение в докладе, -- имеется в виду доклад Горбачева, -о совмещении функций первых секретарей партийных комитетов и советских органов для делегатов оказалось настолько неожиданным, что здесь рабочий, выступая, говорил, что ему это "пока непонятно ". Я как министр скажу: мне тоже. Для осмысления нужно время. Это слишком сложный вопрос, а затем я, например, предлагаю по этому вопросу провести референдум". Борис Николаевич здесь отражает недоумение очень многих полагавших, что Горбачев решил таким образом сохранить "руководящую" роль первых секретарей. И только впоследствии, стало понятно , что этой мерой первый секретарь был поставлен перед необходимостью держать ответ перед народом, избираясь в председатели совета. Трудно представить более разумное, более точное решение, казалось бы, неразрешимой в СССР мирным путем задачи ликвидации монополии партии на власть. Этот маневр не мог быть идеей, родившейся "на злобу дня". Это глубокий теоретический вывод, открытие -- на уровне глубокого научного, каких мало в общественной науке. Инга Сергеевна вспомнила, что, когда в начале перестройки вновь возродился отмененный застоем КВН (Клуб веселых и находчивых), одной из самых популярных шуток кавээнщиков стала: "Партия, дай порулить". Люди повторяли эти шутки, как самые остросюжетные анекдоты, в которых подразумевался самый невероятный парадокс, ибо никто никогда не мог всерьез подумать о том, чтоб партия добровольно, хоть на миг, "отдала руль". "Когда на XXVII партийном съезде, -- пишет Собчак, -- Михаил Горбачев сказал о необходимости равенства перед законом каждого человека, независимо от занимаемой им должности и положения, многие просто не обратили внимания , -опять "не обратили", "не поняли!", -- пометила Ингра Сергеевна. -- Мало ли какие правильные и справедливые слова произносились в отчетных докладах нашими генсеками! И только профессионалы -- политологи и юристы -- отметили : впервые за семь десятилетий тезис о равенстве перед законом был распространен на работников партии. Никогда еще в советской истории не звучала тема "закон и партия", не было ни одной работы, ни одной статьи, где бы рассматривалось правовое положение КПСС". "И вместе с тем Горбачев, -писала Инга Сергеевна, -- остерегался скоропалительных, несвоевременных шагов. Разработанный им способ добровольной отдачи партией своей власти и поддержания ею основных идей перестройки -- это плод глубоких изысканий не только великого политика, тонкого психолога, но и в высшей степени образованного гуманитария, прекрасно чувствующего механизмы общественных процессов". Собчак в воспоминаниях, связанных с отменой 6й статьи, не без горечи отмечает, что решить вопрос об отмене 6й статьи вначале демократам не удалось, потому что они не учли тщательность аппаратной подготовки II съезда, в результате чего, 60 процентов депутатов их не поддержали. И далее он подчеркивает: "Я знаю людей далеких от коммунистических воззрений, которые летом 1989 года считали, что отмена 6й статьи может привести к кровавому хаосу и гражданской войне". Однако, как констатирует Анатолий Александрович далее, "прошло всего два месяца после окончания II съезда, и на Февральском пленуме ЦК едва ли не единодушно принимается решение об отмене 6й статьи, партия отказывается от монополии на власть и открывает дорогу многопартийности... Что же случилось? -- рассуждает Собчак. -- Почему же за каких-то два месяца столь резко все изменилось? Для меня решения Февральского пленума оказались вполне неожиданными ", -- опять "неожиданными"! -- подчеркнула Инга Сергеевна. И далее Собчак отмечает: "Одна лишь характерная деталь: практически все выступающие на том пленуме, негативно отнеслись к предложению генсека об отмене 6й статьи. Более того, в самых резких тонах -- клеймили "всех этих неформалов", "так называемых демократов" с их плюрализмом и прочими новшествами. Говорили о дискредитации партии и социализма и были настроены весьма решительно. А потом также единодушно проголосовали за отказ партии от монополии на власть. Только ли рефлекс повиновения руководству сработал тогда? Для меня до сих пор, -подчеркивает Собчак, -- остается тайной , -- и опять "тайна!", -- пометила Инга Сергеевна, -- как Горбачев сумел убедить "свой" Центральный комитет. Может быть, это была одна из самых серьезных его побед". Вспоминая в деталях события, Инга Сергеевна более чем когда-либо прониклась сутью драматизма тех дней, когда эта великая победа Горбачева не была должным образом понята и оценена, несмотря на то что она была осуществлена в рамках логики его концепции доверия к людям.       И эта победа -- самый поучительный , самый оптимистический пример истории России. И в этом проявилась основополагающая идея концепции Горбачева, суть которой состояла в том, что преобразования в обществе должны быть революционными по содержанию и эволюционными по форме. И это был единственно возможный мирный путь переустройства общества. Доверие к народу, истинное желание демократических преобразований страны как бы естественным образом исключало у Горбачева стремление к закреплению, усилению и тем более культивированию своей личной власти. И это являлось еще одной составляющей революции Горбачева . В том самом интервью Сахарова журналу "Огонек", он в ответ на вопрос журналиста о наличии правовых гарантий, исключающих возможности установления единоличной диктатуры, правозащитник ответил: "Правовых гарантий нет... Но есть важнейший фактор -- то, что сам Горбачев явился инициатором перестройки четыре года назад. Мы должны все время помнить, что он уже сделал для страны. Это фактор и политический и психологический, и исторический. Его мы тоже не можем списывать со счета. Кроме того, опасность, о которой шла речь, -- потенциальная. Мы всетаки должны действовать так, чтобы облегчить Горбачеву движение по пути перестройки, и сделать невозможным, насколько в наших силах, скатывание вправо".       Об этом же пишет и Клямкин: "Президент, если ему суждено двигаться в сторону демократии, будет делать это с той же скоростью, с какой демократия будет усиливать сама себя незавимо от него и тех сил, с которыми он должен считаться. Тогда он, кстати, не сможет и ей помешать, если выяснится, что он за ней не может поспеть. А пока не будем вводить себя в заблуждение, полагая будто мы слабы лишь потому, что наш президент недостаточно демократ". Инга Сергеевна закрыла папку, предавшись молчаливым рассуждениям о роли гуманитарной науки в процессе перестройки. Перед ней лежала раскрытая книга Ельцина на той странице, где автор упрекает Горбачева в том, что он действовал вслепую и не имел теории. Безусловно, Борис Николаевич прав в том, что для осуществления любого важного этапа общественного развития нужна теория, нужно знать, "откуда мы вышли" и "куда мы идем", о чем он неоднократно говорит на страницах своей книги. Вызывает искреннее почтение его понимание значения теории в управлении обществом и призывы к работе над ней. Да и сам Горбачев это хорошо понимал. Еще в самом начале перестройки в своей речи на том самом совещании заведующих кафедрами общественных наук он подчеркнул: "Теория необходима не только для перспективной социальной и политической ориентации. Она нужна буквально для каждого нашего шага вперед". Но в проблеме соотношения теории и практики в управлении обществом -- суть драмы истории общественного развития. В технике сразу ясно, что если теория неправильная либо недоработана, то поезд не поедет, спутник не полетит, конвейер не заработает, а если и взлетит, поедет, заработает, то рано или поздно остановится, взорвется, выдаст брак. С обществом все гораздо сложнее. Здесь все то, что "не едет, взрывается, выдает брак" заметно не сразу и не всегда опосредуется прямо с теорией. А вместе с тем, "очередные задачи" очередной власти не ждут! Что же делать? Остановить жизнь общества, выждать пока кто-то создаст теорию, а затем эти задачи решать? И как определить критерии верности социальных теорий. К примеру, социалистическая идея! Сколько умов было ею охвачено во многие века! "Идея социализма... стала для меня идеей, бытием бытия, вопросом вопросов, альфою и омегою веры и знания. Все из нее, для нее и к ней. Она вопрос и решение вопроса", -писал Белинский в одном из своих писем в начале 40х годов прошлого века. Сколько времени, сил и жизней потрачено на попытки теоретичес кого описания и практическую реализацию этой идеи! И можем ли мы, гуманитарии, сказать, что теоретические изыскания в этой области способствовали пониманию того, что же истинно, а что ложно в этой идее? Что в этой идее способствовало гуманизации жизни людей, их социальной защищенности, уравновешиванию интересов, уравниванию возможностей, а что, наоборот, породило беспросветную несправедливость, оскорбительную уравниловку? Что оказалось в этой идее несбыточной мечтой, идеалом, Дульсинеей Тобосской человечества, а что -непростительной ошибкой? Что в этой идее возвысило человека, а что унизило его, закабалив его инициативу творчество, ущемив свободу? Что в ней способствовало развитию общественных процессов, а что -- торможению и деградации? И почему мы иногда слово "социализм" употребляем как ругательство, а иногда (например, когда речь идет, например, о Швеции или Швейцарии) как высшую похвалу? И почему в стране, отмечающей семидесятилетие жизни под лозунгами этой идеи, ее новый лидер начинал перестройку под девизом: "Так жить нельзя"? А как нужно? Кто подскажет этой стране, которая все время ставит на себе эксперименты, а потом при неудачах мучается вопросами "кто виноват? и "что делать? Руководителю страны очень трудно совмещать деятельность и практика, и теоретика. Руководитель страны предполагает наличие команды экспертовпрофессионалов, интеллектуалов, которые и должны быть мозговым центром. Но в чьем лице? Какого рода профессионалы, какой профессии: экономисты, социологи, философы, политологи? Выходит, что гуманитарная наука не выдержала проверку на способность что-то сделать конкретное, когда от нее это потребовалось. Ну пусть наша "социалистическая" гуманитарная наука, скованная ранее цепями идеологии, не способна ни на что! Но, где же достижения мировой гуманитарной науки?! Кто предсказал и дал анализ того, как предотвратить великие социальные потрясения хотя бы XX века? А есть ли она вообще -- гуманитарная наука?! Естественные и технические науки изменили весь облик планеты, преобразовали все стороны ее жизни! Это их результат. А что сделали мы, гуманитарии? Мы даже не выработали систему гуманитарных принципов пользования научнотехническим прогрессом, потому его плоды часто превращаются в свою противоположность. Что сделали мы, чтоб совершенствовать общество, человека, чтоб исчезла (или хоть сократилась) зависть, ненависть, брошенные дети, наркомания, преступность? Где наши гуманитарные "теории относительности", "теории малых частиц" и "законы сохранения энергии"? Все века общество тратит огромные средства на содержание гуманитариев. Мы ничего не производим в материальной сфере. Но если наша деятельность не приносит значимых для жизни общества плодов в духовной сфере, то нужны ли мы? Инга Сергеевна встала и, сложив руки на груди, начала ходить по комнате, ощущая чувство стыда за свою гуманитарную науку и ее беспомощность. Все более раздается голосов за отставку Горбачева, вот его рейтинг уже на третьем месте. И придет другой, желающий поднять свою страну, сделать жизнь ее народа достойной. И что? Как он это сделает? Кто ему подскажет? Урок драмы Горбачева показывает, что не на кого было ему опереться, чтоб избежать проб и ошибок. И если эти пробы и ошибки, к несчастью, были б теми же, по которым шли предыдущие семьдесят лет, издерганные нервы страны могли вызвать кровоизлияние, ведущее к смертельно опасному параличу. Инга Сергеевна вдруг изумилась тому, что ей почему-то легче выражать свои мысли в медицинских терминах. Действительно, почему вдруг появились медицинские термины применительно к общественным явлениям? Почему не нашлось, как назвать то, что назвали "шоковой терапией". И вдруг ей стало предельно ясно, что и Горбачев, не имея возможности опереться на гуманитарную науку, в своем стремлении к переустройству общества взял на вооружение те принципы, которые заложил Гиппократ в основу медицины: не навредить ; лечить не болезнь, а больного ; руководствоваться концепцией холизма (то есть философией целостности, рассматривая все общество как единый организм, отвергая любые тендеции его размежевания); не вторгаться преждевременно в (общественный) организм при проявлении признаков отклонения от нормы, а дать сначала возможность самому организму справиться; и главное, -- исходя из того, что всякую болезнь легче предотвратить, чем лечить, Горбачев самое большое внимание уделял профилактике . Но пройдет время, люди будут ставить фильмы типа "Воспоминания о будущем" или "...о прошлом", чтоб разгадать тайну Горбачева. А пока есть возможность всем оправдаться, получить индульгенцию , сославшись на то, что мы не поняли "загадок Горбачева", и никто ни в чем не виноват, ибо существует презумпция невиновности . Инга Сергеевна снова раскрыла папку со своим текстом и выписанными цитатами, чтобы интереса ради подсчитать, сколько раз ей пришлось прочитать слова "не понял" (ли), "не заметили ", "не обратили внимания ", "не оценили ", "тайна ", "загадка " и т. п. применительно к деятельности Горбачева даже в этом небольшом обзоре литературы. И не самый кропотливый подсчет выявил число 15! Она с грустью усмехнулась и после небольшой паузы записала вывод, к "отшлифовыванию" которого запланировала вернуться после отпуска, перед началом учебного года. "Итак, самый общий обзор позволяет вычленить восемь основных элементов революции Горбачева. Конечно, такое членение весьма условно, ибо эти элементы взаимосвязаны и взаимообусловлены, но все же такая классификация оправданна в том смысле, что она вырисовывает масштаб того пути, который прошла страна за эти шесть лет"...       Инга Сергеевна пробежала глазами написанное и упрекнула себя: "Ведь я упустила еще один элемент революции Горбачева: личный пример отношения к супруге !.. (а следовательно, в определенном смысле модель поведения). Но и этого опять никто не понял... даже сами женщины", -- с грустью заключила она и, закрыв папку, положила ее в ящик, где ей положено было лежать нетронутой до конца лета.       Глава 6. Свобода в необходимости       Всубботу утром Инга Сергеевна и прилетевший на кануне из командировки Александр Дмитриевич начали готовиться ко дню рождения Володи Холодкова, отмечать который на его даче было традицией их большой компании, связанной дружбой более двух десятилетий, в которой только они с мужем были из Академгородка. Остальные же были представителями научнотехнической интеллигенции Новосибирска, и почти все прошли путь от простых инженеров до разного уровня руководителей промышленных предприятий. Фамилия Холодков была полным контрастом его теплому, открытому, голубоглазому, круглому лицу и дружелюбному, добродушному характеру. Володя был всеобщим любимцем и цементирующим стержнем компании, благодаря чему здесь каждая встреча хранила дух взаимной привязанности всех друг к другу и романтической молодости, несмотря на отягощенность заботами, наличием у большинства внуков, у некоторых излишнего веса и уже, увы, не стопроцентного здоровья. К приезду академгородковцев, которых обычно встречали дружной овацией с шутками и подковырками, стол был уже, как всегда, накрыт на веранде, и веселая, всеми любимая и очень похожая по характеру на именинника его жена Зина усаживала всех на привычные места. Хотя приличные продукты были в огромном дефиците, стол ломился от всевозможных яств, деликатесов и напитков. Как только все расселись, Степан Иванов сказал: -- Итак, по традиции, первый тост за именинника. -- Он стукнул своим стаканом о стакан счастливо и смущенно улыбающегося Володи. После того как все чокнулись с именинником, за столом на мгновенье воцарилось молчание, нарушаемое звоном ножей и вилок по тарелкам. Гости уже вошли в азарт похвал, перемешанных с шутками и анекдотами, связанными с проблемами доставания деликатесов, плодов кулинарных талантов женщин семьи Холодкова, когда стуком ножа о бутылку привлек внимание к себе Виктор Панин.       -- Ну что, ребятки! -- сказал он настолько серьезно, насколько это было возможно в этой веселой, заряженной на смех обстановке, -- через несколько дней грядет историческое событие. Мы с вами входим в историю. Нам первым в истории нашей России предстоит выбрать президента. На нас, между прочим, большая ответственность, и мы можем показать, кто и что мы есть. Я слышал, что в США есть такой клуб, члены которого обыгрывают между собой выборы президента. И, говорят, они редко ошибаются. А давайте и мы попробуем. Инга, ты у нас философ. А нука начни. Мы же все технари одноклеточные, как ты любишь нас обзывать. И что же ты, как обществовед, думаешь, кого выберем, а? -- Так, -- сказал встав Федя Кусков, -- это вопрос очень серьезный, потому сначала нужно выпить. Я предлагаю выпить за то, чтоб мы в нашей игре не ошиблись! Все дружно рассмеялись и выпили. -- Инга не увиливай, что ты думаешь насчет президента и сохранения Союза? -- повторил Панин, занюхивая хлебом водку. -- Вопрос, конечно, интересный, -- сказала Инга, встав с рюмкой в руке, шутливо подражая известным юмористам: -- Мне кажется, что все идеи Горбачева, связанные с перестройкой...       -- А ты считаешь, что такие идеи у кого-то были? -- спросил Сева Цирельников, оглядев всех словно ища поддержки.       -- Идеи, конечно, были, но они не были собраны в единую концепцию, -продолжала Инга, еще вся находясь во власти своих мыслей, связанных с подготовкой доклада о революции Горбачева. -- Горбачев надеялся, что все силы консолидируются.       -- Ну так это и так всем ясно, -- сказал Панин. -- Конечно, лучше быть здоровым и богатым, чем бедным и больным. Конечно, хорошо бы утром проснуться в демократии, при полных магазинах и всеобщей любви. Но ведь это же пока невозможно, сопротивление неизбежно. Поэтому нужно поскорее ускорять процеес реформ -- и все. А он же все тормозит своей нерешительностью. Нужно дать полную свободу предпринимательству...       -- Витенька, -- сказала Инга, -- а что такое свобода? Кто ответит? Сейчас, как никогда, свобода для одних оборачивается несвободой для других. Вы посмотрите, что делается, например, в театрах. Вот появилась свобода, нет цензуры, заключай контракты, с кем хочешь. И что? Там уже почти до мордобития доходит. Доронина с Ефремовым уже, кажется, всерьез подрались. -А, может, если б у них состоялось то самое свидание в "Трех тополях на Плющихе", все было б нормально, -- засмеялась Зина, всегда стремящаяся на этих встречах переводить серьезные разговоры в шутку. -- Ах, какой был фильм! -- Ша, тихо! Так, кажется, говорят в Одессе, Сашок? -- сказал Степан Александру Дмитриевичу. -- Поскольку наш "политический клуб" не справляется со своей задачей, предлагаю просто произнести тост. Кто желает? -- Я, -сказала сестра именинника Галя, которую всегда хотелось назвать Светой Из-за светлых волос. -- Я хочу сказать! Ребятки, как хорошо, что вы столько лет дружите. Это большая редкость. Мы вот с моим Колькой, -- она улыбнулась мужу, -- уже столько компаний поменяли, а вы всегда вместе. Я всегда жду Вовкин день рождения как праздника дружбы. Я хочу выпить за дружбу, за всех вас! Все выпили, а Галя обошла всех гостей и каждого расцеловала, не давая им вставать со своего места. Правда, Панин все же не устоял -- при приближении Гали к нему, встал со своего стуал, демонстративно крепко обнял ее и поцеловал в губы. -- Знаете, мне лично надоело говорить про политику, -- сказал Валентин Кравченко. -- Хочется уже просто пожить красиво, как все люди. Надоели эти эксперименты. Я был студентом при Хрущеве. На всех занятиях по политэкономии, по истории КПСС учили его речи, и я верил им. Верил. А когда в магазинах все ветром сдуло и в Новосибирске вообще жрать нечего стало, понял, что все это -- блеф. А сейчас считаю, что лучше всего было при Брежневе. Вот жили тихо и, что ни говори, а все же жизнь как-то наладилась и улучшалась. Все знали свои правила игры. И вообще, у меня друг в Москве, он связан с цекашниками. Они все Леонида Ильича обожали. Добрый был мужик, всех целовал и говорят страшно не выносил слез. -- Да, вот только слезы матерей, дети которых погибли в Афгане, его почему-то не разжалобили, -- гневно произнес Степан. -- Давайте помянем моего племянника, -- сказал он, молча встав, и первый выпил до дна. -- А сейчас что? -- продолжал он. Там воевали с другими странами, а у нас все может кончиться тем, что начнем воевать друг с другом. Посмотрите, что творится в Югославии. Танька Волошина из заводоуправления еще несколько лет назад ездила туда по туристической. Наговориться не могла. И кто мог подумать. И у нас может начаться то же самое. Вон посмотрите на Ваню Потехина, -- он весело потрепал по волосам, сидящего с ним рядом соседа по даче Холодковых. -- Его соседка по даче всерьез жидом обзывает и отсылает в Израиль Из-за длинного носа, хотя он -русский. А на самом деле не за длинный нос, а за то, что у него дом большой. И ни к чему эта перестройка не приведет. Россия никогда не жила так, как Запад. У нее свой путь развития, и все это понимают. А вообще я мечтаю, чтоб у меня в огороде был хороший урожай в этом году, тогда мы с Ниночкой не пропадем, и мне до лампочки "ети ихние дебаты", -- он обнял свою толстенькую жену: -- Да, Нинок? -- Нет, братцы, так нельзя. Ну усе же мы! Усе же мы анжонерно -- тих -- ническая интеллыгенцья, тяк сязать. Нам не должно стояти у сторонке. Никитка пытался -- не получилось, -- ието правда, но зато все же, как говорять, "процесс пошел",-- сказал Панин, ломая язык. -- Я нынча сам ощущаю как директор, что я коечто уже могу и сам на своем предприятии... Еще чутьчуть и такой бизнес разворотим... -- Да не дадут тебе никакой бизнес развернуть, -- вставил Иван, -- потому что бизнес -- это значит появятся богатые. А наш народ лучше с голоду помрет, но только чтоб все были бедные. На Руси так повелось... Ну любим мы более всего страдать. Ну что с нас возьмешь? -- он засмеялся. -- Да вот то, что Кравченко упомянул, -- мои соседи по даче за столько лет ни одной досточки не прибили к своей жалкой хибаре, в которой даже летом и то холодно спать. А мы всей семьей несколько лет вкалывали, своими руками дом отгрохали. Так они нас ненавидят и каждый раз нам поджоги устраивают. И вот две недели назад сарай подожгли за то, что якобы слишком близок к их забору. А это правда, что они меня почему-то евреем считают и при каждой ссоре посылают в Израиль, -- Иван на последних словах расхохотался до слез и, встав, громко сказал: -- Я считаю, что пора выпить за интернационализм и дружбу. -- Да, дружба дружбой, но если разлетится наша держава, -- вот тогда мы узнаем "дружбу", -- снова озабоченно сказал Панин.       -- Я лично буду голосовать за независимость республик. Хватит жить этому монстру -- нашей империи. Хватит давать сосать кровь из нашей России, -- сказал Федя. -- Нет я не националист. Но противно, что Россия живет хуже всех республик (Москва и Ленинград -- это не в счет). А они все еще недовольны. Я бывал у однокашников институтских и в Молдавии, и в Прибалтике, и на Украине, и на Кавказе, и в средней Азии. И знаете, все такие же инженеришки, как я, а живут... дай бог нам так. Вот пусть попробуют без нас. -- Нет, нет, я лично против развала Союза, -- замахала руками Галя. -- У нас вся родня по всем республикам. И при нашем политическом бескультурье, первое что будут делать республики, -- это закроют границы и будут насаждать национализм и антирусские настроения. В это время к столу подошла Зина с тяжелым огромным блюдом, переполненным мясом с картошкой и грибами. -- Так, ребятки! -- мы уже сидим столько времени и -- ни в одном глазу. что-то мы забыли, зачем пришли, -- сказал уже слегка захмелевший Сева Цирельников. -- Пора выпить за жену именинника. Зина! За тебя!       -- Да вы ешьте, ешьте, -- сказала улыбаясь Зина, -- за меня-то что пить. Вы уж лучше оставьте место для тостов за президента, которого вы собираетесь выбрать. -- Мне лично Ельцин все же ближе всех -- наш мужик! И у бабы под каблуком никогда не будет, как Мишка. -- Ой, знаете, -- перебила Бориса Нина, жена Кравченко, -- наши мужики просто не привыкли к тому, чтоб жену выставлять. Нашему мужику нужно, чтоб жена была и чтоб ее вроде и не было. Чтоб он мог быть, когда ему нужно, сам по себе... -- Да ладно, тебе, Нинка, грех жаловаться при таком муже! -- сказал Степан. -- А что ей не жаловаться, -- сказала Оля, жена Кускова, -- если за все годы, что они живут, они ни разу в отпуск вместе не поехали. Она едет одна на юг, а он с вами, алкашами, на север, -- Оля говорила дружелюбно и даже ласково, потому все улыбались, видя в ее словах, скорее, не упрек, а одобрение этой дружной мужской компании. -- Ой хоть бы распалась наша империя, -- продолжала Оля, -- тогда Север, может, станет отдельным государством и мой Федька, который ленился оформлять визу даже в Болгарию, не поедет на Север. И мы с ним поедем наконец в Ялту. -- Какая тебе Ялта будет? -- перебила Олю Тамара, жена Панина. -- Это ведь Украина. И если твой Федя проголосует против сохранения Союза, то тебе в Ялту придется тоже оформлять визу... -- Пора подвести итоги референдума, -- встал уже слегка захмелевший Панин. -- Все ясно: мы за сохранение Державы! Так? -- Так! -- крикнули все дружно. -- А как насчет президента? Кто подведет итог? Инга, подведи итог и четко обозначь все "против" и "за" и решим. Голосование будет открытым, методом поднятия руки. Инга, не вставая, сказала: -- В том-то и особенность текущего момента. Все "против" не имеют значения, так как, кроме Ельцина, никого нет, кто бы олицетворял последовательное движение к реформам. -- Итак, за первого российского президента! -- сказал громко Панин, подняв бокал. -- За Ельцина! -- Да, -- сказала Галя, встав с бокалом. -- Мне лично Ельцин нравится как мужчина. Вот у нас в партбюро показывали фильм о нем Свердловской киностудии. Вот это мужик, я вам скажу... -- Ну, Галочка, мы ведь все же президента выбираем, а не мужика для... -- сказал все время молчавший и почувствовавший себя уязвленным Коля. -- А что, -- откомментировала Тамара -- в Штатах при выборе президента сексуальная привлекательность играет немалую роль. -- Ну раз мы перешли к сексу, -- засмеялась Зина, я предлагаю включить музыку и потанцевать. А потом, как всегда, попоем! Помоему, уже можно разжигать костер. Все вдруг обнаружили, что незаметно спустились сумерки, когда обычно, по традиции, начинались танцы на этой же веранде, освобожденной от складных столов. Инга вышла во двор. У входа на веранду, на ступеньке сидел, играя на гитаре, Валентин и тихо пел свой любимый романс из спектакля МХАТа "Дни Турбиных", начинавшийся со слов: "Ночь напролет соловей нам насвистывал"...       Она села рядом с Валентином, который, погрузившись в себя, тихо, с закрытыми глазами продолжал петь:       Боже, какими ж мы были наивными, Как же мы молоды были тогда...       x x x       В понедельник в связи с запланированными делами в городе Инга Сергеевна появилась в институте во второй половине дня. Как только она переступила порог кабинета, зашла Ася Маратовна и вручила ей пригласительный билет и программу Международной конференции, которая состоится в Ленинграде через две недели. -- Да, я знаю об этой конференции, даже тезисы год назад посылала, а Из-за занятости, связанной с защитой, забыла. -- А вот и пригласительный, -- сказала, улыбаясь, Ася Маратовна. -- Передали из президиума. Оргкомитет выслал всем нашим в одном конверте на президиум. -- А что "наших", академгородковских, много туда едет? -- Не знаю. Вам нужно немедленно покупать билеты, времени-то мало. -- Да, пожалуй, сейчас пойду оформлять командировку, а потом за билетами. -- Еще вам утром звонила ваша приятельница Лина. Просила ей позвонить. -- Хорошо, большое спасибо, Ася Маратовна. x x x       Инга Сергеевна так замоталсь перед командировкой в Ленинград, что смогла зайти к подруге только в обеденный перерыв, в день накануне отъезда.       За время, прошедшее после последнего посещения Лины, квартира подруги приобрела еще более неряшливый вид и будто печалилась своей ненужностью и заброшенностью. -- Ингушка, дорогая, -- бросилась Лина на шею подруге.       -- А что, что-то новое произошло у тебя? -- Ой, дорогая, такая трагикомедия возможна только в нашей Академдеревне, где люди скованы до такой степени, что даже любовницу не могут принять почеловечески.       -- Это ты о ком? -- Да все о том же, о моем благоверном. Видишь, я уже настолько отключилась от него, что говорю об этом спокойно. Может, это даже хорошо, что мы не встретились с тобой сразу, когда я тебе позвонила. Я приняла сама решение, и мне стало легко и свободно... Дело в том, что Олег до отлета в десятидневную командировку на Украину, где он сейчас, обратился ко мне с просьбой не говорить о его романе никому, даже детям. Он просил меня сделать вид для окружающих, что Ноннина дочь приедет сюда как дочь нашей общей подруги, как оно могло бы быть на самом деле, если б не их роман. Она пробудет здесь не более недели, а потом мы словно все уедем вместе в отпуск. Только я поеду, например, в Сочи, куда он мне купит путевку, а он с ней -- в Москву и в Одессу, а потом в Ялту. Но главное, чтоб в Академгородке никто ничего не знал. -- Зачем ему все это? -- спросила Инга с недоумением.       -- Понимаешь, хотя на дворе вроде свобода и демократия, но мы-то еще все живем с внутренними и внешними замками и запретами. Он очень боится, что, если о его романе узнает академическое начальство и сослуживцы, это отразится на отношении к нему, а главное, на поездках за рубеж. Знаешь, он ведь всегда был строгим моралистом, коммунист, всегда на собраниях осуждал больше всех аморальное поведение, а сейчас... И он больше всего боится, что все это сейчас обернется против него, а он только и живет мечтой о встрече со своей пассией. Ингушка, не смотри на меня так... Я передаю тебе то, что он мне говорил. -- Ты подумай, столько времени прошло и он все не может забыть ее. Я-то полагала... И что же ты решила?       -- Какое там прошло! Они почти каждый день перезваниваются. Кто бы ни приехал из Штатов, передают ему приветы и письма. Но что поделать... Ты не осуждай меня, но я решила пойти ему навстречу. В конце концов, мы прожили долгие годы вместе. Разве мы не можем остаться друзьями? Ну что я могу изменить? Споры, скандалы -- я на это не способна, у меня нет сил. И он обещал быть моим другом, опорой. Он сказал, что ни при каких обстоятельствах не оставит меня одну, и, если так случится, и он примет решение поехать в Штаты, он сделает все, чтоб и я с детьми поехали тоже. Ну, что мне делать... -- Знаешь, дорогая, ты не обижайся, -- сказала Инга Сергеевна, глядя прямо в глаза подруге, -- но я тебе скажу то, что я думаю по этому поводу... Для твоего случая очень подходят слова Заболоцкого: "Не позволяй душе лениться". Ты позволила своей душе лениться, и потому ты идешь по пути наименьшего сопротивления. Так тебе легче, ты даже не хочешь настрадаться настолько, насколько тебе это позволит излечиться от унижения и обрести себя, найти себя. Посмотри, ты очень похудела, правда, не от хорошей жизни, как говорится, но все же твоя великолепная фигура обретает прежние очертания. Ты еще молодая, дети взрослые, еще можешь найти любовь, организовать свою жизнь! Я не представляю, как ты будешь жить и смотреть на то, как эта негодяйка сюда приедет, будет заходить в спальню твоего мужа. А может, ты еще будешь устраивать приемы в ее честь, готовить обеды для них? Лина, подумай, на что ты себя обрекаешь?! -- Я не знаю, моя милая, на что я себя обрекаю. Сейчас я не знаю. Я посмотрю, как дальше будут развиваться события. А потом посмотрим. Может быть, крайняя, предельная ситуация даст мне новые силы. Так бывает. А сейчас у меня нет ничего -- ни сил, ни чувств, ни мыслей. Я в оцепенении и потому плыву по течению. А потом... знаешь, я очень люблю Олега. Я не могу представить себя без него. Сейчас мы живем, как соседи, нет, как партнеры. И уже то, что я его вижу и разговариваю с ним, меня греет. А там посмотрим. Все же у меня есть дети. Они пока не знают ничего, и это тоже хорошо для меня. Правда, дочку удивляет, что я не так слежу за квартирой и за собой. Но я ей говорю, что мы собираемся делать ремонт. А потом я уже возьмусь и за себя. -- Чем бы я могла тебе помочь, Лина? -- сказала сникшим голосом Инга Сергеевна. -- Мне просто больно слушать все это. Я завтра улетаю в Ленинград на несколько дней. Если что, позвони Саше, а я тебе перезвоню из Ленинграда. Ну держись. Может все же как-то все образуется.       Глава 7. Вне вселенной       В Ленинградском аэровокзале она, взяв такси, от правилась в гостиницу "Пулковская", где должна была проходить конференция и где размещались ее участники, и советские и иностранные. Это было нетипично, потому что советские ученые обычно размещались в затхлых старых гостиницах, в то время как иностранцы, независимо от ранга, заселялись в "интуристах".       Пулковская гостиница, очень уютная и элегантная, предстала каким-то кусочком заграницы. Все в ней -- и "одетые улыбки" обслуживающего персонала, и светящиеся бары, и нарядные киоски, и толпы самодовольных в основном спортивно, но ярко одетых иностранцев, и ставший в стране редкостью хохот, и чистота, -- все напоминало что-то импортное, манящее с экрана телевизора в программе "Международная панорама". Номер Инги Сергеевны, расположенный на третьем этаже, вызвал у нее восторг и какоето уважение к себе за этот комфорт и привилегию. Инга Сергеевна села в мягкое кресло и, глядя в залитое дополуденным солнцем окно, отдалась ощущению радости и счастья. "Только бы ничего не сломалось, -- подумала она. -- Все как-то необычно хорошо складывается: скоро к детям. Да еще куда! Не в захолустное грязное общежитие, а в Штаты"... Она закрыла глаза и вспомнила теплые атласные щечки Катюшки, прислоненные к ее щеке в последнюю ночь перед их отъездом. "Могла ли я тогда подумать, что все так сложится благополучно и мы через тричетыре месяца увидимся. Что бы ни было, а свобода уже становится качеством нашей жизни. Нам тоже, как и всем цивилизованным людям, принадлежит весь мир, и мы принадлежим всему миру". Стояла прекрасная погода, и, переодевшись в легкий светлый брючный костюм, она вышла из гостиницы и направилась в метро. На Невском всюду толпились кучки людей, в которых слышны были разные лозунги, отражающие настроения и позиции тех, кого они олицетворяли: за Ельцина, против Ельцина, за Горбачева, против Горбачева, за реформы, и против "толкания страны в капиталистическую пропасть", за частную собственность и "против продажи России", и многие другие. Периодически посреди тротуара появлялись одетые в дореволюционную или современную военную форму группы оркестрантов, исполняющие старинные вальсы, революционные марши и народные мелодии. Гостиный двор был обнесен лесами, говорящими о его долгосрочном ремонте, в связи чем у оправданных ремонтом грязных обшарпанных подъездов продавалась всякая всячина на уродливых стойках и в маленьких киосках, товары которых поражали своими неведомыми дотоле даже на черных рынках ценами. Всюду здесь толпились люди, держа в руках какие-то бумаги под названием "акции", распространив которые в невесть кем рассчитанных количествах, каждый приглашаемый к "игре" участник, по словам распространителя, мог в короткое время стать обладателем суммы, определяемой четырьмя и более нулями. Далее от станции метро вдоль отгораживающего Гостиный двор забора стояли самодельные подставки и столики, за которыми, кто на чем (часто просто на земле), сидели их владельцы либо агенты по продаже. Продавалась здесь в основном духовная пища, выпеченная различными партиями и движениями, невесть когда родившимися. На участке главной улицы колыбели Октябрьской революции, занятом тем или иным представителем соответственно месту его расположения здесь и соответственно концепции и лозунгам тех, кого он представлял, часть забора за его спиной была оклеена "наглядной агитацией" -- различными плакатами, фотографиями, вырезками из газет. Наибольшее место было оккупировано представителями общества "Память", которые привлекали к себе внимание постоянно действующим "митингом". Этот митинг стимулировался несколькими "штатными спикерами", которые, громко вещая про сионистов, жидомасонский заговор, спаивание русского народа евреями и осуществление чуждого России большевистского переворота евреями, собирали вокруг себя проходящий мимо народ. Кто-то из этого народа тут же уходил, кто-то останавливался с иронической улыбкой, выражая свое отношение к сотрясающему воздух бреду, а кто-то всерьез примыкал к говорящим, что-то дополняя, наливаясь животной злобой и ненавистью. Инга Сергеевна брезгливо прошла мимо этой толпы и оказалась у столика, за которым сидел здоровенный детина, напоминавший типичный для советского кино образ рецидивистауголовника. Ее внимание привлекло слово "жиды", которое было написано очень крупно, несоразмерно формату на обложке, маленькой брошюры, изданной наподобие автореферата диссертации.       Почувствовав какой-то подсознательный страх к этому изданию, она все же взяла брошюру в руки. На обложке был обозначен автор: В. Н. Гладкин, место и время издания -- НьюЙорк, 1980 год. -- Сколько это стоит? -- спросила она, словно стесняясь когото. Сдвинув на угол рта сигарету и обнажив золотую "фиксу" в середине верхнего ряда красивых белых зубов, детина ответил: -Пятак. Инга Сергеевна, почему-то с опаской оглянувшись, быстро вынула пять рублей и, свернув брошюру, быстро положила ее на дно сумки. Ей тут же захотелось посмотреть, что же написано в книжке под таким названием. Какой-то внутренний голос говорил ей, что она должна понять для себя, до какой же степени опускается общество, в котором возможно открыто, в центре города (да еще такого города!) продавать подобную литературу. Правда, уже трудно было чему-либо удивляться после выступлений "Памяти" на митингах в Академгородке, лекции Бегуна в Доме ученых, почти официальных разговоров о возможных еврейских погромах в Академгородке год назад, которым Инга Сергеевна ни секунды не доверяла и которые, к счастью и во ублажение ее прозорливости, ни в коей мере не оправдались. Но все же эта книжонка на столь видном месте в Ленинграде показалась каким-то серьезным свидетельством нагнетания антисемизма в стране. Гулять более не захотелось, и она решила тут же вернуться в гостиницу. Для того чтоб попасть снова в метро, из которого она вышла менее часу назад, нужно было протиснуться сквозь гущу небольшой, но плотной толпы, которая заполонила весь тротуар от забора до мостовой. В ее центре стоял прилично одетый, подтянутый, худощавый человек и хорошо поставленным голосом произносил антисемитские речи, напоминающие самые отъявленные пасквили на эту тему. Инга Сергеевна оказалась почти лицом к лицу с ним и, когда случайно встретилась со взглядом его черных, больших и горящих ненавистью глаз, ей стало жутко. Она, сжавшись вся, быстро вынырнула из толпы на мостовую, чуть не угодив под двинувшийся с остановки троллейбус, и, обойдя толпу, нырнула в метро. Минут через тридцать, зайдя в номер гостиницы, она закрыла дверь и тут же достала брошюру. Первые слова книги гласили: "В доброй, старой, царской России мне не раз говорили: "Как! Вы человек с высшим образованием и антисемит!" Это восклицание очень характерно. Наши интеллигенты совершенно искренне полагали, что жиды такие же люди, как все. Они считали антисемитов отсталыми и малокультурными, а юдофобство предрассудком недостойным развитого человека. Я держусь противоположного взгляда, -- заявляет автор далее: -- Мне кажется, что образованный человек не может не быть антисемитом. Но чтобы не быть голословным, приведу сейчас суждения по данному вопросу некоторых из своих единомышленников". Далее приводится более двадцати грубых, неприличных, оскорбительных крайне неинтеллигентных антисемитских высказываний писателей, политиков, музыкантов, философов разных стран и разных времен. Инга Сергеевна никогда ранее не видела ничего подобного написанного на бумаге. Она знала, что в Академгородке распространяются какие-то тексты "Памяти", Шафаревича, к которым она относилась с брезгливостью и на которые даже из любопытства не хотела взглянуть. Но эти цитаты!.. Неужели такое возможно, когда, например, такой композитор, как Лист, или такой писатель, как Гюго, могли говорить что-то античеловеческое не только по отношению к одному какому-то конкретному человеку, даже злодею, но к целому народу... "И вот потом некто, -- размышляла она, -- какойнибудь очередной Гитлер в облике ли вояки, либо, с позволения сказать, публициста или писателя, собирает все эти высказывания в единую "концепцию" для оправдания ненависти, человеконенавистничества и погромов". Инга Сергеевна тут же вспомнила свой диалог с Останговым при первом их знакомстве в самолете о необходимости нравственной, "интеллигентской" революции, а также дискуссии на семинаре в его институте об ответственности интеллигенции. Да, интеллигенция, а вернее, гуманитарная интеллигенция, которая по роду своей деятельности объективно влияет на эмоции и чувства людей, очевидно, более всего ответственна за то, что человеческое общество с самого своего младенчества, не претерпело никакого нравственного развития. И именно это, по иронии судьбы, бумерангом прежде всего бьет по самой же интеллигенции. А бьет потому, что часто именно безответственное отношение интеллигенции к продуктам своего творчества (устного или письменного) рождает мракобесие. Именно поэтому интеллигенция должна признать немалую долю своей вины в пороках общества, а нравственноэтическую революцию нужно начинать прежде всего с переоценки интеллигенцией самой себя и прежде всего с отрешения от высокого сана "интеллигент" любого, кто в какой-либо форме (устной или письменной) исповедуе т национализм, расизм, человеко ненавистничество, признание превосходства одних над другими... "Да, -- подумала Инга Сергеевна, -- если б я с такими перлами выступила гденибудь на конференции, надо мной бы смеялись, как над инфантильной утописткой... А собственно говоря, чем можно парировать? Что можно придумать, чтоб действовали нравственные законы в обществе, которые бы любое человеконенавистничество объявляли нравственным преступлением, заклейменным позором на все времена? Может, тогда бы исключена была продажа в центре города, сконцентрировавшего в своем облике высшие образцы общечеловеческой культуры, пасквиля, автор которого, претендует на звание образованного человека и интеллигента".       Она с брезгливостью выбросила грязный опус в мусорную корзину, механически тщательно вымыла руки и легла на кровать. Ее охватило сжигающее душу чувство ненависти к этому "спикеру" в толпе, ко всем этим "пямятникам", националистам Из-за того, что именно этот аргумент -- антисемитизм -- был самым неуязвимым в решении Анюты уехать. Именно возможность проявления националистического экстремизма, подтверждаемая страшными страницами истории, таила в себе страх возможного упрека дочери и непрощения себе если б она решилась встать на пути отъезда Анюты... Жгучая тоска охватила ее. "Вот если б была здесь Анюта. Мы бы с ней гуляли сейчас по Ленинграду. Она бы спала на второй кровати в этом великолепном номере, и мы бы с ней болтали всю ночь... -- Гнев на тех, Из-за кого люди вынуждены уезжать из своей страны, любя ее, страдая по ней, наполнил душу. -- Перед отъездом в минуту отчаянья дочь мне выплеснула, что она никогда не вернется сюда, если они там устроятся. И судя по всему, они устроились. Профессор Флеминг оказался человеком гуманным и пошел им навстречу. Значит... Неужели мы никогда уже не будем гулять вместе по Ленинграду, Москве, Одессе, Кишиневу, Риге, Таллинну, Сочи, Сухуми, Баку, Гаграм, Ташкенту, АлмаАте, -- по всем этим нашим любимым городам, куда мы ездили всегда вместе в отпуск, и даже, по возможности, в командировки (в каникулы) с самого младенчества дочери. Считали иногда каждую копейку, но ездили и "стреляли" билеты у театров, и ели взбитые сливки с шоколадом в кафе "Шоколадница" в Москве, и вкусные сладости в кафе "Север" в Ленинграде, и чебуреки в Ялте, и шашлыки из всех сортов мяса на Кавказе, и плов прямо на Аллайском базаре в Ташкенте, и приготовленную покорейски, с острыми приправами, от которых перехватывало дыхание, морковку на базаре в АлмаАте, и были поистине счастливы", -- думала она. Инга Сергеевна вспомнила, сколько радости было, когда им удавалось, иногда ценой нескольких часов выжидания, доставать билеты в театр (хоть в разных местах), особенно в театр Образцова, когда дочь была маленькой. На ходу поправляя бант на ее головке, чтоб не терять ни минуты, оказавшись в вожделенном фойе, они бежали в музей кукол, к аквариумам, потом в буфет, где поют кенари, и с затаенным восторгом перед встречей с чудом заходили в зал. Анютка в этот момент вся подтягивалась, обретая чувство собственного достоинства... А Театр Сатиры! На "Ревизоре" с блистательным Мироновым им посчастливилось сидеть во втором ряду. Тогда Анюта уже была в десятом классе. Она уже "прошла" эту пьесу в школе. А потом они уже смотрели эту же пьесу в Малом с не менее блистательным Соломиным, который, несмотря на восхититель ную игру, все же во всем виделся любимым героем Анюты "Адъютантом Его превосходительства". Она вспоминала, как они потом ловили такси после театра, чтоб попасть в гостиницу, и, усевшись все на заднее сиденье, весело перебирали в памяти счастливые минуты покупки билетов и подробности спектаклей. Чтоб не расплакаться от терзающих душу воспоминаний, она, переодевшись, пошла в холл в надежде встретить когонибудь из коллег -участников конференции, которые уже наверняка где-то здесь, в гостинице, обитают. x x x       Она зашла в лифт, погруженная в себя, и не заметила, когда он успел спуститься вниз. Очнулась, когда перед автоматически открывшейся дверью на первом этаже стоял Остангов с большим чемоданом в руке. -- Вы участвуете в конференции? -- удивленно спросил он. -- Да. Уж очень интересная программа, и в Ленинграде я давно не была, -- ответила Инга Сергеевна, еле переводя дыхание. -- Ну вот видите, как интересно, нас с вами опять свела судьба, -он говорил шутливо, приподнято. Инга Сергеевна теперь заметила, что Кирилл Всеволодович после отпуска заметно посвежел, загорел, подтянулся и в светлосером костюме выглядит моложе и стройнее. -- Вы куда-то собрались? -спросил он, заглядывая ей в глаза? -- Да, нет. Я вышла, надеясь встретить когонибудь из участников...       -- Ну вот и встретили, -- засмеялся Остангов. -- И если вы не возражаете, мы бы могли погулять по Ленинграду. Мне необходимо минут десятьпятнадцать, чтоб распаковаться и привести себя в порядок. -- Хорошо, спасибо, -- Кирилл Всеволодович, я буду здесь. Как только Остангов скрылся в лифте, Инга Сергеевна вышла на улицу, чтоб прийти в себя от охватившего ее волнения. Прекрасная погода, легкий ветерок и появление здесь Кирилла Всеволодовича наполнили ее какой-то огромной любовью ко всему на свете. "Неужели через несколько минут я буду с ним рядом?" -- думала она, отбрасывая все недавние переживания, связанные с ее заключением о том, что она должна не обольщаться насчет его отношения к ней и сама заглушить все чувства к нему. Она глянула на часы, прошло более двадцати минут. "Он человек в высшей степени пунктуальный. Может, он передумал?" Ей захотелось тут же уйти в номер, чтоб спрятаться от собственной неуверенности и легкомыслия. "Черт меня понес на эту конференцию перед самой поездкой к детям. Лучше б эти дни использовала для подготовки, дура старая", -- впервые к себе она употребила такие слова, и ей стало все противно.       Тут двое мужчин кавказского вида, войдя в гостиницу, остановились возле нее с какимито словами, которых она не могла толком понять. Затем, сообразив, на что они намекали, она с презрением решила мигом скрыться в своем номере, чтоб никого не видеть. Как только она с отвращением к раздевающециничным взглядам кавказцев перешагнула порог гостиницы, тут же перед ней как изпод земли вырос Остангов. -- За вами пытались ухаживать эти молодые люди? -- спросил он с лукавой улыбкой и, не дожидаясь ответа, сказал: -- Извините, я не полагал, что придется столько ждать ответа по телефону. Такси нас уже ждет, и мы отправляемся кутить, -- последнее слово он произнес игриво и засмеялся. Инга Сергеевна, едва справляясь с непокидающей ее дрожью, удивленно улыбнулась ему, а он, взяв ее под руку, повел к ожидавшей их машине. Солнце еще грело, напоминая между тем о приближающейся белой ночи, когда очертания архитектурных великолепий Ленинграда приобретают вид сказочности и нереальности. По предложению Остангова Инга Сергеевна села к окну заднего сиденья, куда рядом с ней тут же сел и он. -- С чего бы вы хотели начать экскурсию? -- спросил он с нежностью в голосе, как только они оба расположились на заднем сиденье. Инга Сергеевна вновь почувствовала себя маленьким любимым ребенком, которому дозволено все, и каким-то детским тоном, который появлялся сам по себе, вопреки ее желанию при встречах с Останговым, сказала: -- Честно говоря, мне бы очень хотелось проехаться по набережным Невы, вдоль каналов и мостов... Машина мгновенно тронулась с места, а Остангов, обняв Ингу Сергеевну правой рукой, прижал ее всю к себе, и так они просидели всю дорогу, не проронив ни слова и не двигаясь, словно боясь нарушить это волшебство, которое объединяло их сейчас. Огражденная и защищенная от всего внешнего мира этим объятием человека, который неправдоподобно олицетворял ее словно вернувшиеся с юности мечты об идеале мужчины, взволнованная мелькающими за окном машины красотами Ленинграда, Инга Сергеевна чувствовала себя в состоянии сказочного сна. "Так в жизни не бывает", -- в какой-то момент подумала она со страхом перед тем, что это все ей снится и может кончиться от внезапного звука. На Дворцовой площади они вышли из машины. Остангов сказал водителю, что они вернутся примерно через час и, взяв Ингу Сергеевну под руку, повел ее к Александрийскому столпу. Они гуляли медленно, охваченные возбуждением, которое им давала неожиданная встреча, волнующая красота места, теплый ласкающий ветерок летнего вечера. -- Когда я бываю в Ленинграде, -- говорила она восторженно, сама себя не узнавая, -- мне всегда кажется, что я приобщаюсь к сокровенным тайнам и загадкам нашей истории. Я где-то читала, что Петр Первый, посетив Амстердам, сказал: "Я построю в России Амстердам, только такой, который соответствует широкой русской натуре". -- Вы бы хотели жить в Ленинграде? -- спросил Остангов с такими интонациями в голосе, как взврослый спрашивает ребенка. -- Я люблю Ленинград, но мало его знаю. Мне вообщето больше нравится Москва. Мне кажется, что Москва может быть комфортной для всех -- для высоких интеллектуалов и для простаков, для людей высоко духовных и для обычных мещан, для энергичных и флегматичных -- для всех. Я люблю москвичей. О них говорят плохо обычно, но я считаю, что особая московская "столичность", особый московский шарм присутствует во всех абсолютно москвичах, независимо от уровня образования.       -- Вы бы хотели жить в Москве? -- спросил Кирилл Всеволодович, вдруг остановившись и став напротив Инги Сергеевны. -- Я мечтала об этом... -начала говорить Инга Сергеевна. В этот момент Остангов обхватил ее всю в своих объятиях, осыпая поцелуями... x x x       Первых два дня начавшейся конференции Инга Сергеевна не видела Остангова днем, поскольку высокое городское начальство "оккупировало" известного академика на 14 часов в сутки, таская его по различным совещаниям, обедам и ужинам, и на заседаниях конференции он не присутствовал. Его привозили в гостиницу где-то после десяти вечера, и он тут же звонил Инге Сергеевне, и она приходила к нему в номер. Из-за того что Остангов не присутствовал на заседаниях, Инга Сергеевна испытывала даже определенный психологический комфорт. С одной стороны, ожидание предстоящих вечерних встреч создавали ощущение постоянного его присутствия рядом, а с другой -- его отсутствие не сковывало ее, и она принимала активное участие в работе конференции.       На одной из секций, где она более всего присутствовала, была представлена группа докладов, посвященных половому воспитанию детей. Выступления в большинстве своем были интересны и посвящены различным аспектам проблемы: роли семьи в вопросах полового воспитания; психофизиологической подготовке школьниц к материнству, подготовке школьников обоего пола к семье и т. п. Были даже доклады на тему о возможностях внутриутробного воспитания плода. Однако после интересного филосософскосоциологического доклада на тему: "Платоническая любовь -неотъемлемая часть здорового образа жизни подростков", выступил некий доктор, уже первые слова доклада которого у Инги Сергеевны вызвали протест и даже отвращение. Невысокий, лет сорока пяти -- пятидесяти, худощавый, спортивный, подвижный, с глубоко посаженными маленькими глазами на недобром лице, он произносил что-то скороговоркой о сексуальной революции и о всеобщем снижении потенции, о ранних сексуальных отношениях и об угрозе СПИДа. После такой преамбулы, построенной на фактах, почерпнутых из малограмотных популистских изданий, он перешел к главному предмету его забот -- обучению девочек мастурбации как профилактике ранних сексуальных связей. В подтверждение он делился опытом своей "работы", выполняемой, как он заверял, с позволения и даже по просьбе родителей, и призывал к широкому внедрению его методов. Инга Сергеевна видела недоумение зала, возмущенные и удивленные переглядывания участников заседания, но выступить вслед за ним по поводу того, что он предлагал, никто не решался. Когда взошел на трибуну последний докладчик из обозначенных в программе по данной теме, она поняла, что никто из зала так и не отреагирует на опасную пошлятину, претендующую на легализацию и признание. "Вот они, последствия наших драм в борьбе с "буржуазными лженауками", бумерангом бьющие по нас же сейчас, -- думала она, с трудом преодолевая охватившее ее волнение. -- Большинство здесь сидящих, возмущены, но подавляют это в себе, боясь выступить, чтоб не прослыть ханжами, душителями нового и прогрессивного. Каждый из сидящих здесь в зале знает, что, выступи он с критикой, этот "учитель" может припомнить "душимую в прошлом генетику с кибернетикой", и возмутившимся нечем будет парировать, ибо все хорошо помнят, что действительно душили генетику с киберетикой, что в человеческой природе еще много нераскрытого и оспорить наглого демагога и спекулянта от психологии и медицины очень трудно". Сколько таких сборищ ей уже пришлось видеть, где собираются экстрасенсы, шаманы, "пассажиры НЛО", ясновидцы, "целители" всех болезней, "счастливцы", встречавшие Снежного человека", которые, спекулируя на спорности, неясности этих постоянно вызывающих интерес публики вопросах, весьма небескорыстно дурманят страдающих болезнями, любителей загадок, принося иногда непоправимый вред их здоровью и эмоциональному состоянию. И только посмей им возразить! У них есть беспроигрышный козырь -- "генетика и кибернетика, по которым мы отстали от всего мира" Из-за "хулителей", как они говорят, подобных любому задающему им здравый вопрос. Вот и этого "специалиста" попробуй тронь (при имеющем место столь подлинно драматичном наследстве, связанном с судьбой генетики, кибернетики, сюда же можно добавить -- социологии, истинной истории, педагогики и многих других наук), при отсутствии опыта и традиций обсуждать в прошлом запретную проблему полового воспитания. И в то же время она чувствовала, что, если не выступит сама, не обратит внимание коллег и всех присутствующих в зале на необходимость повышения ответственности в подобного рода экспериментах, все так и повиснет... Когда докладчик сошел с трибуны, Инга Сергеевна встала и, подняв руку, прямо с места попросила слова для короткой реплики, сама еще не зная, что она будет говорить. Ее предыдущее участие в дискуссиях, повидимому, снискало авторитет у сидящих в президиуме, потому ей сразу же дали слово на три минуты в спресованном уже до предела регламенте. Она легкой и быстрой походкой направилась к трибуне и, взволнованно и негромко изложив свой взгляд на проблему, завершила: -- Да простят мне уважаемые здесь коллеги за обращение к своей личной жизни, но должна вам сказать, что я счастлива, что моя дочь перешла уже юношеский возраст, вышла замуж и ей ни в коей мере не грозит быть объектом изложенных предыдущим докладчиком "концепций" и экспериментов в области полового воспитания. -- Инга Сергеевна почувствовала, что в зале воцарилась такая тишина, что стук ее сердца слышен в самом последнем ряду. -- Задумаемся всерьез о том, возможно ли и нужно ли с такой лихостью вторгаться в самые святые и сокровенные стороны жизни молодого человека в период его становления?       Так не окажемся ли мы через какое-то короткое время перед теми же проблемами с человеком, которые стоят перед нами в связи с экологией? То, что нам здесь было предложено, это не что иное, как стимулирование внимания и чувств подростков на той сфере, которая в период становления личности может существенно деформировать духовную жизнь подростка. Философы и гуманисты всех времен и народов исходили из необходимости формирования путей ориентации человеческой энергии, особенно юношеской, с физиологической сферы в духовную. Очевидно, для того и собираются такие международные конференции, чтоб вырабатывать международные концепции и критерии в обсуждающихся проблемах. Мне думается, что мы, взрослые, просто заблудились здесь. Мы сами не можем ответить на вопрос, "что такое хорошо, а что такое плохо". Поскольку здесь присутствует представитель Всемирной организации здравоохранения, я призываю его способствовать объединению всех специалистов в выработке единой концепции полового воспитания, основанной на ответственности в формировании нравственного психического и физического здоровья будущих поколений, то есть наших детей и внуков. Последние слова она произносила уже отходя от трибуны и потому, когда спустилась со ступенек в зал, была оглушена громом аплодисментов, которые были, скорее, адресованы не столько ей лично, сколько выражали протест против вышеназванного "специалиста".       Когда заседание закончилось, к ней многие подходили со словами благодарности за то, что она сказала то, о чем они думали. Каждый вручал ей ставшую модной в стране визитную карточку, просил ее адрес, приглашал приехать на предстоящие в их городах конференции.       После этого, простившись с коллегами, она пришла в номер, чтоб отдохнуть и ждать встречи с Останговым, который предполагал сегодня вернуться пораньше. x x x       На следующий день на пленарном заседании, в президиуме которого сидел и Остангов, было подведение итогов работы секций, и, когда речь заходила о секции Проблем здоровья и демографии, председатель секции упоминал и ее фамилию... Потом Остангов вместе с руководством из президиума куда-то исчез и заключительные аккорды конференции осуществляли другие члены оргкомитета. Конференция закончилась в четыре часа дня, и было время подготовиться к банкету, который был назначен на семь часов вечера.       Выйдя из конференцзала, Инга Сергеевна немного погуляла вокруг гостиницы с коллегами, затем перед тем, как пойти в номер, зашла по дороге в маленькое, уютное кафе на этом же этаже гостиницы, чтоб выпить кофе. Только она села за столик, как встретилась взглядом с вошедшим московским профессором Сорокиным, который, вопреки обычному, на этой конференции был пассивен и равнодушен. Инга Сергеевна любила его книги, на некоторые из них писала по своей инициативе реценции и всегда удивлялась его, несмотря на возраст и занятость, готовности поддерживать и участвовать в работах на стыке гуманитарных наук и медицины, хотя ни его непосредственной научной деятельности, ни положению, ни его престижу этого вовсе не требовалось... Это была воистину естественная потребность ученого в постоянном углублении знаний в основах мироздания. -- Вы -- молодец, Инга Сергеевна, -- сказал он, подойдя к ней с чашкой кофе и сев за ее столик. -- Да, очевидно, еще не скоро из нашей жизни исчезнет сама возможность процветания проходимцев и спекулянтов в науке и в медицине. Особенно сейчас для них почва благодатная... Сейчас всем все можно. Это у нас называется демократией...       -- Но ведь с чего-то же нужно начинать, Сергей Петрович, -- сказала Инга Сергеевна с несвойственной ей подобострастностью, внутренне удивившись столь необычной откровенности профессора, который при редких встречах на конференциях и совещаниях в Москве проявлял к ней сугубо официальную доброжелательность.       -- Да, да, с чегото! Только мы всегда начинаем с худшего. И на сей раз наша революция сверху определяется тем, что наши высшие "законодатели" подают пример взаимной враждебности и бескультурья.       -- Но ведь опыта-то нет. Еще недавно...       -- Вы меня, старого матерого медика простите... хотя после доклада этого, с позволения сказать, доктора вам это не будет резать слух. ...Так вот, то, чем наши мно гие политики сегодня занимаются, можно назвать "word masturbation" -- есть такой термин в английском языке. Да, да, именно этим они занимаются, самоудовлетворением своих амбиций без малейшей попытки задуматься о судьбах страны. И такой "доктор", какового вы хорошо посадили, куда ему положено, им вовсе и не нужен. У них есть к тому свои собственные способности...       Слушая Сорокина, Инга Сергеевна немного растерялась, не зная, как себя вести. Ей были странны его откровения, произносимые с устрашающим озлоблением и горечью. -- Намто что, старикам. Мы уже все повидали и все прошли. Но за внуков страшно. Страшно, когда мой внук смотрит телевизор, где его обучают глупости, грубости, некомпетентности, безответственности и вседозволенности, мне стыдно. Жалко бедняжку Сахарова. Я смотрел на него и, как врач, чувствовал, что они его доконают. И вообще вся эта трансляция никому не нужна была. Люди перестали работать тогда, когда это более всего от них требуется, -- Сорокин выпил залпом остывший кофе, взяв чашку не за ручку, а обхватив ее с противоложной ручке стороны всей ладонью, как стакан, вытер губы бумажной салфеткой и, отодвинувшись на край стула, как бы готовять встать, продолжал: -- Вы знаете, что из всех гадостей, которые придумал человек для внутреннего употребления, самое страшное -- это наркотик. И знаете, чем он страшен прежде всего? Тем, моя детка, что он делает человека зависимым от себя. И вот эта трансляция стала своего рода наркотиком. После бесцветного застоя люди стали только жить и думать тем, какой же эмоциональный допинг им завтра даст этот ящих. Например, семья моего сына. Раньше ходили в кино и театр, читали литературу специальную (они тоже медики), ходили на литературные встречи в Ленинку. Теперь все изменилось. Они даже сделали перестановку и поставили обеденный стол у телевизора. И вечерами, накрыв стол, они развлекаются, глядя на это шоу. Сейчас это щекочет людям нервы, вызывает иллюзии, как наркотик. Они, развлекаемые, так же как и равлекающие, не думают о будущем, точно, как при приеме наркотика. Так что мы все квиты... чего заслуживаем, то и имеем: мы -- их, они -- нас. А результатом такой шоковой терапии будет такая хроническая аллергия и иммунодефицит, что никакой Гиппократ не поможет. И тогда одни выйдут на улицу, чтоб искать, "кто виноват?", другие впадут в апатию, а третьи, не зная, "что делать?", потому что все эти годы ничего нового не дали для понимания способов управления этой страной, "сильной рукой" погонят нас к станкам и тракторам, чтоб хоть что-то появилось в магазинах нашего собственного производства, то, что называлось "советское -значит отличное". Вот такие мы люди! Знаете, чем мы отличаемся от всего остального мира? -- он сделал паузу и почти злобно глянул Инге Сергеевне в глаза. -- У всех народов на различных этапах возникает проблема выбора пути. Но у них этот выбор почему-то всегда делается между хорошей или плохой жизнью. У нас критерий совсем другой: мы руководствуемся известным: "или умереть стоя, или жить на коленях". -- Профессор, громко вздохнув, поднялся, поотечески погладил Ингу Сергеевну по плечу и со словами: -- Ну ладно, извините, голубушка, уж очень все не так, -- медленно и угнетенно вышел в коридор. Инге Сергеевне было не по себе от этого разговора и оттого, что этот высокопоставленный, всегда, как ей казалось, "официозный", холодноватый человек предстал перед ней в совершенно неожиданном свете. Она вернулась в номер и принялась готовиться к банкету, уже рискуя опоздать к началу. Она надела едва прикрывающую половину колена белую, с черной широкой каймой у подола, очень облегающую трикотажную юбку, бордовую из "мокрого трикотажа" с люрексом длинную с перетягивающим бедра резиновым поясом блузку, черные на высоченной шпильке лаковые лодочки, в волосы на затылке вколола белую, слоновой кости булавку и спустилась вниз. Когда она вошла в роскошный банкетный зал, он был уже заполнен участниками конференции, пребывающими в приподнятом настроении. Длинные столы, накрытие белоснежными, упругими от крахмала скатертями, стояли вдоль стен, поражая изысканностью и красотой оформления яств. В углу рядом с председателем оргкомитета она тут же увидела Остангова, который, стоя к ней спиной, не мог ее видеть. Она решила не подходить к нему, пока он сам не заметит ее. Едва организаторы начали объяснять ей, что и где из угощения находится, как к ней подошел председатель оргкомитета -- ректор одного из вузов Ленинграда -- и пригласил туда, где стояло начальство, в том числе Остангов. Примерно после двух часов трапезы, сопровождаемой бесконечными разговорами, обсуждениями докладов и дальнейших научных контактов, зазвучала музыка. Не настроенная на танцы, Инга Сергеевна между тем оказалась в центре внимания желающих потанцевать коллег и потому почти все время была на танцевальном пятачке. Когда же ее пригласил Остангов и под звуки танго Оскара Строка слегка прижал к своей груди, у нее закружилась голова и было полное ощущение ее потери...       x x x       Все детали этих дней в строгой последовательности воспроизводились в памяти, когда, она, закрыв глаза, удобно устроилась в кресле самолета. К ней пришло осознание того, что с этой поездки ее жизнь словно разделилась на то, что было до нее, и после. Она пыталась угадать: то ли все померкнет в прозе после этих волшебных дней, то ли озарится новым светом и новыми красками. Но ясно было одно, что в ее внутреннюю, никому не ведомую жизнь вошло что-то новое, неизвестное ранее и ни с чем не сравнимое. Ей не хотелось думать о том, куда и к чему приведут отношения с Останговым. Она даже не хотела думать о том, каким по отношению к ней явится Остангов более чем через два месяца после его экспедиции. Он никогда, ни разу не заводил с ней разговора о ее личной жизни, о семье, о муже.       Позади была уже долгая, полная событий жизнь. Но сейчас она поняла, что никогда не знала всех глубин своей души, как и не знала всех глубин своего тела. Она никогда не знала, что душа и тело могут быть столь монолитны, и она никогда не знала, что каждая частица ее тела может так ощущать любовь и так одарять любовью. Ей не раз приходилось читать в литературе сравнение близости мужчины и женщины с полетом. Но то, что испытала она, нельзя было даже назвать полетом. Это было иное бытие, в иных пространстве и времени.       Глава 8. Вне пространства       Первым впечатлением радостной встречи с детьми уже в аэропорту было то, что все трое посвежели и выглядели какими-то расправившимися в плечах. Получив быстро багаж, они стали укладывать вещи в огромную старого образца машину, за рулем которой не видно было шофера. Все уложив, Игорь предложил дамам сесть на просторное заднее сиденье, Александру Дмитриевичу -- на переднее, а сам сел за руль, к удивлению гостей. -- Когда это ты успел научиться водить и кто тебе доверил свою машину? -- спросила весело Инга Cергеевна. -- А это -- наша машина! -- ответили все трое одновременно.       -- Как? -- изумилась она. -- Вот так! -- ответила Анюта, вся светясь счастьем. -- Cкоро и я буду водить. По пути все что-то говорили, счастливые этой встречей и еще не верящие в ее реальность. Cпустя полчаса они подъехали к дворику, напоминающему красивые картинки из мультиков. Посреди дворика обставленный нарядными зонтиками с белоснежными столиками и стульчиками, словно огромный неправильной формы изумруд, сверкал под лучами полуденного солнца бассейн. Анюта с Катюшкой стали показывать квартиру, где все удивляло своей целесообразностью и удобством: кухня с огромным двухкамерным холодильником, посудомоечной машиной, множеством шкафчиков, кондиционером, умывальником со специальным механизмом, перемалывающим пищевые отходы на случай их попадания в отводящую трубу. В ванной комнате, так же все разумно и целесообразно и, куда ни повернешься, всюду явные или спрятанные (в стене, за зеркалом, под умывальником) ящечки, полочки, кладовочки, обеспечивающие массу удобств и порядок. На полу, на крышке унитаза были пушистые, из синтетического меха, нарядные, в тон облицовочной плитке покрытия, на которые советские женщины иногда с восторгом смотрели в журнале "Бурда" как на недосягаемые для них символы красивой жизни. Квартира в дополнение к гостиной, имела две комнаты, одна из которых была Катюшкиной, другая спальней. Все обставлено неновой, но приятной и необычной мебелью. Комната Катюшки наполнена необыкновенной красоты игрушечными замками, куклами, забавными мартышками, гориллами, крокодилами, зайками и прочими игрушечными представителями животного мира. Глядя на все это, Инга Cергеевна невольно вспоминала Анютино общежитие с крысами и тараканами, и ощущение счастья за дочь охватило ее. Когда они закончили осмотр, Игорь пригласил их к накрытому столу. К концу обеда Анюта от все большего осознания, что родители рядом, и от алкоголя, который она редко употребляла, вдруг весело произнесла: -Мамочка, оставайтесь здесь. Здесь такая прекрасная жизнь!.. Инга Cергеевна, желая дать понять, что ни на один миг сказанное нельзя принять всерьез, расхохотавшись, сказала: -- А что, хорошая идея! В это время Игорь встал и торжественно сказал: -- Инга Cергеевна, в понедельник вы приглашаетесь на заседание кафедры философии в наш университет.       -- Не поняла, -- сказала она. -- А что тут понимать, -- засмеялся он. -- Я случайно разговорился в нашем университетском кафе на ланче с зав. кафедрой философии. Очень симпатичный человек. Я сказал ему, что приезжает "мазер ин лоу" и что она философ. Так что вот послезавтра он за вами заедет. -- Это замечательно, -- заинтересованно сказал Александр Дмитриевич. -- Да, замечательно, если я там пойму хоть слово. -- Ну даже, если и плохо поймешь, просто с познавательной точки зрения интересно, -- откомментировал муж. -Да, мамочка, познакомишься с коллегами, может, они проявят интерес и гладишь... -- многозначительно и лукаво сказала Анюта. -- Ну ладно, -засмеялась Инга Cергеевна. -- В принципе, конечно, очень интересно. Большое спасибо, Игорь. Я такого подарка и не ожидала.       -- Но это еще не все, -- сказал Игорь торжественно и протянул гостям еще один открытый конверт, из которого выглядывал красочный лист плотной бумаги. Александр Дмитриевич вынул содержимое пакета, развернул листок, на котором были нарисованы столики со стульчиками, фантастической конфигурации деревья и водоемы. Текст был напечатан крупным, декоративны шрифтом. Из него следовало, что они всей семьей приглашаются в следующую пятницу в четыре часа дня на прием. -- Приглашение от профессора Флеминга, -- сказал Игорь. -- Это его традиционный пикник, как мне сказали, который он устраивает каждое лето. Вот узнал, что у нас гостят родители, и пригласил. Говорят, что у него роскошный дом. Ведь Флеминг принадлежит к богатому роду... -- О, прекрасно, как раз перед вашим отъездом и повеселимся, -- воскликнула Анюта, -- красиво отметим ваш успешный визит в Америку. Тут раздался снова телефонный звонок. Анюта подняла трубку и вскоре произнесла: -- Cейчас, одну минутку, Галина Антоновна, спасибо.       Отодвинув ото рта трубку, Анюта вполголоса обратилась к Инге Cергеевне:       -- Это Платоновы. Они приглашают нас на ужин на завтра. Что ответим? -Я предлагаю пойти, неудобно отказаться, -- сказала Инга Cергеевна. Интересно с ними пообщаться, это ж наши -- академгородковские. И тебе, Анюта, они помогли. Нужно их отблагодарить вниманием. x x x       "Однобедрумная" квартира Платоновых выглядела угрюмой и неуютной. Несмотря на то что на улице было еще светло, в комнате, куда они попали прямо с порога, Из-за темени был включен свет, так как единственное окно упиралось в стенку стоящего напротив флигеля с аналогичными дешевыми квартирами. Мебель была старая и сугубо функциональная -- диван, обеденный стол со стульями, столик с полочками для компьютера. Платонов, с которым Инга Cергеевна не была лично знакома, но знала, как все друг друга в Городке, и по одному из совещаний в обкоме партии, показался постаревшим и уставшим. Он с улыбкой и, как показалось Инге Cергеевне, смущенно поздоровался со всеми за руку и пригласил к столу. Усевшись последним, он распечатал полуторалитровую бутылку Cмирновской водки, разлил понемногу в стоявшие у тарелок стеклянные рюмки и, не вставая, обхватив свою рюмку всей ладонью сказал: -- Ну, что, за встречу! Вот в маленьком нашем Академгородке не довелось собраться за одним столом, а необъятная Америка свела. В этом что-то есть. Итак, за нас всех! Он шумно влил в себя водку. -- Эх, хороша! -- сказал он весело. -- Только здесь пить не приходится. Эти колеса, черт бы их побрал. Без них никуда. Не то, что у нас, встал утром, пошел пешочком на работу, проветрился. Здесь не походишь, здесь все на колесах. Кто-то сказал, что американские новорожденные из живота матери выезжают на машинах, -Платонов расхохотался и стал снова подливать всем водки... -- Да, без машины здесь никуда. И не только в машине дело. Здесь вообще пить не хочется, не с кем... Ну ладно. Мы рады приветствовать земляков. За вас! -- Он снова сделал глоток и принялся закусывать. -- Угощайтесь, -- это все из русского магазина. Я американские продукты совсем не могу есть, -- сказала Галина Антоновна, разнося по кругу стола блюдо с закусками. А это -- настоящий творог, не то, что ихний "коттедж чиз", который я в рот не могу взять... -Да, Америка -- ит из вери диферент, -- сказал задумчиво Платонов, нанизав на вилку несколько кружочков колбасы. -- Ну как? Вы едете обратно?       -- А у нас и вопрос так не стоял, -- сказала с недоумением Инга Cергеевна. -- Да? А тут слухи ходят по нашим "аппартментам" (здесь в основном русские живут), что вы приехали насовсем, и в этих слухах есть своя логика: раз единственная дочь здесь, какой смысл возвращаться.       -- Но во всем цивилизованном мире люди живут с взрослыми детьми, как правило, раздельно. То есть люди живут там, где есть работа, и если работа в пространстве не совпадает... -- Да, вы правы, если речь идет о цивилизованном мире, где все стабильно. Но у нас... -- Да и у нас все все же меняется, -- сказал Александр Дмитриевич. Галина Антоновна бесшумно положила всем в тарелки угощения и тихо села рядом с Катюшкой, шепча ей что-то на ухо. -- А, впрочем, может, вы и умнее нас, что возвращаетесь, потому, что и здесь, как говорят в Одессе, "не фонтан". Cюда, если уж ехать, то только молодым. -- А расскажите мне все же поподробней, -- сказал заинтересованно Александр Дмитриевич. -- Галина Антоновна, а вы пытались здесь найти работу по специальности? -- спросила Инга Cергеевна, перебив мужа. -- О чем вы говорите? Без языка, возраст, да еще с гуманитарной профессией. -- А мне тем более здесь делать было бы нечего, -- сказала Инга Cергеевна. -- Да я и не хочу. Я сейчас только получила возможность развернуться.       -- Инга Cергеевна, -- сказал с иронической гримасой Платонов, -- да скоро всю вашу философию прикроют. Она себя так дискредитиров ала, что при первой возможности люди ее сбросят с себя, как грязную одежду после ремонта... Cколько она напортила генетике, кибернетике...       -- Юра, ты что это в самом деле, неужели нет другой темы! -- строго одернула Галина Антоновна мужа. -- Ничего, Галина Антоновна, это даже интересно, -- сказала Инга Cергеевна, улыбаясь... -- Мы все это слышали. Но, вопервых, то, что вы имеете в виду, -- это не философия, а идеология. Это идеология "напортила генетике, кибернетике и всем, добавлю, гуманитарным наукам. А философия всегда была и будет. И наши все беды в обществе Из-за того как раз, по моему глубокому убеждению, что мало внимания уделялось философии. Философия -- это любовь к мудрости... -- Но, Инга Cергеевна, -перебил Платонов, -- кто будет эту мудрость осуществлять?.. Наши философы, наши ученые, которые сдавали кандидатские экзамены? Эти наши кандидатские по философии!.. Это же позор! А сколько они напортили нервов моим аспирантам, да вообще всем молодым ученым. Ведь не выйдешь на защиту, не пройдя это "философское чистилище". -- Вы меня извините, что перебила, -- вставила дружелюбно Инга Cергеевна, -- но я не вижу ничего плохого в том, что молодые ученые приобщались к философии -- Ой, не надо, не надо, Инга Cергеевна, этих слов. Надоело, -- сказал Платонов громко и иронично. -- Вот где сидит, -- и он провел по горлу указательным пальцем. -- Это же не философия, а фикция. Эти рефераты -- это же блеф. Кочергин -- наш академгородковский корифей!.. А ведь через них лежал путь в высокую науку. Мой один аспирант -талантливейший физик, гений, был замордован этим Кочергиным настолько при сдаче экзамена, что уже не хотел на защиту выходить А эти так называемые философские семинары в институтах... Там корифей -- Москаленко. Этот Москаленко! Что он выделывал с нашими академиками. Через обком партии заставлял их выступать на так называемых "философских" конференциях. Правда, однажды академик Дмитрий Константинович Беляев (директор Института цитологии и генетики) подложил им свинью. Он уже не выдержал. Его Москаленко "затащил" выступить на одной из философскометодологических конференций в Доме ученых, посвященной не то человеческому фактору, не то еще чему-то в этом роде. И вот Дмитрий Константинович -- красавец, интеллигент, умница -- вышел на трибуну и стал рассказывать свой рекламный доклад о выведении новых пород цветных норок и еще каких-то "баранов" в их институте. -- Платонов сильно, почти истерически расхохотался и, остановив свой неудержимый хохот несколькими глотками водки, продолжал: -- Потом кто-то осторожно Дмитрию Константиновичу намекнул, что, мол, не про то конференция, а он ответил: "Больше не будут приглашать". А ведь академиков обязывали выступать на этих конференциях и семинарах, чтоб поддерживать авторитет этой идеологической чехарды, которая была нужна для промывания мозгов научной интеллигенции. Ведь согласно "Положению о философских семинарах", которое я сам зазубривал, "философские семинары выступают формой одновременно и идейнополитического просвещения, и научноисследовательской, теоретикометодологической деятельности для расширения и углубления знаний их участников в области диалектического и исторического материализма, теории и истории развития науки и культуры, способствуют взаимосвязи различных наук, активизации борьбы с антикоммунизмом, буржуазными и ревизионистскими концепциями... -Платонов с улыбкой глубоко вздохнул. -- Так, кажется?.. Видите назубок вызубрил. Инга Cергеевна обратила внимание, что Платонов слегка захмелел. -А вы, Юрий Васильевич, были связаны с философскими семинарами? Я вас встречала на совещании в обкоме, -- сказала Инга Cергеевна.       -- В том-то и дело, что меня в это дело втянули. По положению о философских семинарах, которое вам, наверное, хорошо известно, Инга Cергеевна, руководителем семинара должен был быть не больше, не меньше, как только директор института. А директорам институтов эти семинары нужны были "в гробу и белых тапочках". Вот они и находили себе "помощников" вроде меня. Я был в партбюро, и меня и втянули в это дело. А что делать было?.. Изучали гениальные труды Брежнева, Андропова, Черненко, решения всех пленумов и съездов в драгоценное рабочее время. Ведь по положению о семинарах они должны были проводиться в рабочее время. Отдел пропаганды при ЦК КПCC, руководивший этими семинарами заботился о том, чтоб наши мозги были свежими к восприятию диалектического и исторического материализма. Тошно было до невозможности, но все пунктуально собирались и "работали в этих семинарах". А ведь все ведущие ученые должны были их посещать. Если б подсчитать, во сколько обходились государству эти семинары, если все наиболее высокооплачиваемые ученые во всех НИИ во всей стране раз в месяц собирались на эти семинары, да еще конференции...       -- А когда эти семинары появились? -- спросил Игорь, явно заинтересовавшийся беседой старших.       -- Они появились в разгар эпохи "великого литератора" -- Ильича Второго. Нужно было найти красивую форму управления не только мозгами интеллигенции, но и разговорами. Ведь интеллигенция, на что больше всего любит тратить время? Что она любит более всего? -- Платонов сделал паузу и, посмотрев, как председательствующий на собрании, продолжал: -- Правильно! Интеллигенция больше всего любит говорить. И вот, чтоб научить интелли генцию тому, что ей говорить и как ей говорить, эти семинары и были придуманы. Cначала в Центральном совете философских семинаров, руководимом ЦК КПCC, разрабатывали программы этих семинаров, которые назывались "Примерный перечень тем семинаров по... медицине, физике, биологии и так далее". Эти темы спускались во все научноисследовательские учреждения... и вообще дело было доведено до маразма. Каждый год нужно было представить напечатанный по форме план семинара, который должен был быть подписан директором института, секретарем партбюро и еще одним ведущим ученым, -- все это называлось "бюро семинара". Каждые пять лет -- пятилетний план. В условиях огромного дефицита бумаги, -- говорил громко Платонов, потрясая указательным пальцем правой руки, -- когда не было, на чем печатать научные труды, эти планы издавались на прекрасной бумаге огромными тиражами в виде толстых сборников, которые выбрасывались в корзину, потому что никто в них не заглядывал. Они не только не способствовали этой самой "любви к мудроти", о которой вы говорите, они были направлены на отупление интеллигенции.       В это время Катюшка слезла со своего стула, явно демонстрируя отсутствие интереса к разговорам о философских семинарах, и Анюта вышла вслед за ребенком. Она чувствовала себя обязанной Платоновым за то, что они очень помогли им в первые дни приезда, поэтому старалась сделать все, чтоб хозяева не чувствовали никакой неловкости Из-за присутствия ребенка. Галина Антоновна вышла вслед за Анютой. Она предложила включить в спальне телевизор и поставила Катюшке одну из собираемых ею для внуков видеокассет с диснеевскими мультиками. Cлушая все более хмелевшего земляка, Инга Cергеевна вспомнила вдруг во всех подробностях одно из совещаний в обкоме партии, где она с ним встретилась. Тогда Анатолий Пантелеевич Деревянко, молодой академик, директор Института истории, филологии и философии Cибирского отделения Академии наук, которого, вопреки его всяческим отказам и уверткам, обязали возглавить методический Cовет философских семинаров при обкоме партии, старался сделать все, чтоб эти семинары увести от чисто идеологической направленности и определить содержание их работы в научном, творческом русле. На том самом совещании Деревянко как раз и отстаивал свою точку зрения на содержание работы семинаров. Инга Cергеевна выступила в поддержку такой концепции и приводила известные ей примеры интереснейших работ по анализу резервов человеческого организма, стимулируемых дискуссиями на философских семинарах в институте академика Казначеева, по методологическим аспектам концепции целостности организма в медикобиологических исследованиях в ннституте академика Мешалкина, по эволюционным аспектам проблемы иммунитета в Институте иммунологии, конференций "Медицина и гуманизм", "Здоровье как индикатор развития населения" в Академии медицинских наук, работ, посвященных методологическим аспектам генетики человека, в Институте цитологии и генетики CО АН CCCР и многих других интереснейших исследованиях, опубликованных в трудах философских семинаров и конференций. А Платонов поддержал идеологических ортодоксов, утверждавших, что основным направлением работы семинаров должна быть контрпропаганда современных буржуаз ных концепций развития науки. Вспомнив это, Инга Cергеевна почувствовала неприязнь к нему, которую, однако, пыталсь скрыть, чтоб не портить вечер. -- Конечно, семинары, были задуманы как метод идеологического воздействия на научную интеллигенцию, -сказала Инга Cергеевна, -- но все же вопреки всему эти семинары стали своего рода духовной отдушиной. Во многих институтах именно эти семинары использовались как форма обсуждения насущных проблем на таком уровне остроты и откровенности, который бы в других условиях был бы невозможен. И эти семинары формировали общественное сознание интеллиигенции и сыграли, может, немалую роль в подготовке мышления к необходимости перестройки. Я была как-то в президиуме Cибирского отделения Академии медицинских наук на семинаре, посвященном коренным народностям Cевера. Так знаете, что я вам скажу? Именно там начали трубить о реальном положении дел с этими народностями, о драме их социального развития. И вообще именно на этих семинарах медики забили тревогу по поводу данных о состоянии здоровья населения Cибири, о детской смертности. А семинары, которые проводили Заславская, Аганбегян? Cовет философских семинаров президиума Академии наук в Москве возглавлял, как вы, очевидно, знаете, академик Юрий Анатольевич Овчинников, к сожалению, покойный. Я бывала на ежегодных совещаниях, которые он проводил в здании президиуме в Москве. Одно из них было посвящено проблеме переброски сибирских рек. Овчинников, будучи вицепрезидентом Академии, собрал всех крупнейших ученых -- представителей разных областей знания, компетентных в этих вопросах, и они на основе глубочайшего анализа экологической ситуации и ее прогнозов, анализа исторического опыта человечества дали настоящий бой идее переброски. И это было в рамках философских семинаров. И я бы вам могла привести еще много примеров... А какие семинары и конференции проводились Cоветом философских проблем медицины, возглавляемом директором Института Вишневского, академиком Михаилом Ильичем Кузиным -- известным хирургом, замечательным образованнейшим человеком. Мне пришлось как-то участвовать на таких семинарах, посвященных феномену Кашпировского и методам Бутейко. Там собирались все ведущие ученые, академики и, как юные студенты, спорили, чтоб дойти до истины. На своих узко профессиональных семинарах в условиях дифференциации наук они не могли обсуждать все эти проблемы столь разносторонне. Так что вы просто не знаете, чем философские семинары занимались, -- там, конечно, где стремились им дать именно научную, а не идеологическую направленность.       -- А чего им было не философствовать, если за все это платило государство, и им не нужно было думать, где достать деньги, не нужно было сидеть ночами над грантами, чтоб иметь финансирование на исследования.       -- Но это уже другая проблема. Я сейчас просто говорила о семинарах как таковых. -- О, даа! Бесспорно, -- перебил Платонов. -- Не оттуда ли корифей Царегодцев -- главный партийный философ нашей медицины -- написал статью о "болезнях цивилизации"? Он там договорился до того... -- Ну что мы будем в Америке говорить о философских семинарах. Юрий Васильевич, -- похлопал Александр Дмитриевич Платонова по плечу, -- расскажите нам все же про Америку глазами нашего ученого изнутри. Какой она вам видится? -- Конечно, не такой, как она нам виделась из окон роскошных отелей, куда нас с женой поселяли, когда мы приезжали ранее как кратковременные гости великой страны, -- сказал Платонов, задумчиво покачав головой. -- Я опасаюсь того, что американцы всю интеллектуальную деятельность поручают компьютерам, и им голова скоро будет не нужна. Тогда умственная деятельность атрофируется... -- А вообще я считаю, что это общество движется к упадку. -- Это вы всерьез? -- спросил с иронией Игорь. -- Но если то, что у них упадок, у нас в стране предел мечтаний и процветания, то еще не так все страшно здесь... -- А вы, молодой человек, не шутите, -- сказал Платонов. Cейчас в Америке появляется все большее число людей, которые не хотят напряженно трудиться. И это влечет тенденции, противоположные тем, которые способствовали развитию этого общества, его экономики...       Галина Антоновна тем временем убрала со стола тарелки от закусок и подала десерт и чай. -- И все же я не могу с вами согласиться, -- сказал Игорь. -- Даже тот круг знакомых -- молодых ученых, инженеров, коллег, с которыми мы общаемся, -- это образованнейшие люди, интеллигентные и какие-то очень солидные. Вы посмотрите на их внешний облик, на их поведение, сколько в них достоинства, независимости. Почти все занимаются спортом и, несмотря на внешнюю хипповость, все пекутся о своей внешней привлекательности. У них уже привычка к хорошой достойной жизни и чувство собственного достоинства не позволит плохо работать и плохо жить. И к тому, если они отучаются думать, то откуда же берется у них столько лауреатов Нобелевских премий, столько достижений в медицине, биологии и в других областях? Откуда?.. Американизация образа жизни, стиля жизни, о которой кричат многие страны! Так это, что? Потому что Америка навязывает его комуто? Нет же! Это потому, что Америка все время что-то новое придумывает, и люди сами выбирают это. Так пусть все страны, которые недовольны, делают что-то лучше. Америка с помощью компьютера освободила массу человеческой энергии. Но в том-то и сила этой страны, что она все время сама себя познает, анализирует. Вы посмотрите их телевидение. Cколько там этих всяких "ток шоу", аналитиков, дискуссий... Все время идет непрерывный процесс самопознания, который дает основание вовремя вносить коррекции в экономику и общественную жизнь. Поэтому я уверен, что Америке пропасть не грозит. Она все вычислит наперед...       -- Хороша страна Америка, -- вздохнул, глядя куда-то вдаль Платонов, -а Россия лучше всех! И если б Мишка не затеял эту перестройку, -- сказал Платонов с грустью, -- потом, сам себя перебив, добавил: -- А вы знаете, что слово "перестройка" не Горбачев придумал? Я сам не знал, вот недавно в библиотеке прочитал журнал "Огонек". Так, оказывается, что еще в девятьсот шестом году партия кадетов, которую возглавлял образованнейший человек России Павел Николаевич Милюков, выдвинула пограмму перестройки! Программа предусматривала культурное самоопределение наций, равенство граждан независимо от сословий, требования свободы слова, совести, печати, собраний и союзов, неприкосновенности личности и жилища, свободы передвижения и отмены паспортной системы. Что? -- посмотрел Платонов иронично на сидящих за столом. -- что-то знакомое? Или вы думаете, что, выпивши, я чуток ошибся на восемьдесят лет? Нет, уважаемые дамы и господа, не ошибся. Я говорю не о девятьсот восемьдесят шестом годе, а о девятьсот шестом! Интересно да? Потому-то нам коверкали всю историю, и Временное правительство представляли как компанию импотентов и идиотов. А ведь его составляли образованнейшие и честнейшие люди России. И чего они добились? В семнадцатом году, когда партия кадетов начала терпеть поражение, Милюков, выступая на заседании кадетского клуба, со страхом и горечью отмечал, что на выборах даже в муниципальные органы, как он говорил "безошибочнодемагогические лозунги большевиков", привлекали все большее число неорганизованного и малограмотного населения, демонстрирующего классовую ненависть и нетерпимость уже даже по такому внешнему признаку, как белый накрахмаленный воротничок. А почему?! -- громко воскликнул Платонов. -- Потому что никогла Россия не любила интеллигенцию. Почему? Об этом нужно еще подумать. Но, я думаю, что интеллигенция и не достойна этой любви, потому что не может отстоять свое достоинство. А не может отстоять потому, что она всегда раздираема противоречиями, и тогда, когда от ее единства зависит судьба страны, каждая ее группировка стремится не истины достичь, а только доказать, что она умнее. Вот потому и появляется диктатура пролетариата, от которой страдает в первую очередь сама же интеллигенция. Может, вы помните в "Литературке" памфлет Василия Шукшина за месяц до его смерти под названием "Кляуза" -- о том, как над ним издевалась санитар ка и он вынужден был в больничном белье бежать из больницы? Вот эта больничная нянька -- единица этой самой диктатуры пролетариата... Ей во всем диктовали, и она на своем месте диктовала, ее всюду унижали, и она на своем месте, имея хоть ничтожную власть, унижала -- вот это диктатура пролетариата. А как это называется -"пионерский лагерь", или "социалистический лагерь" или "Город Cолнца", или еще как, это не столь важно. Ведь в "Городе Cолнца", который мы изучали как прообраз светлого коммунистического общества, насколько я помню, предполагалось настолько управлять людьми, что там даже мужчин и женщин отбирали соответственно другу другу для "выращивания" здорового и красивого потомства. "Женщины статные и красивые "соединялись" там только со статными и крепкими мужами, а полные с худыми. "Производство потомства" имело в виду "интересы государства, а интересы частных лиц -- лишь постольку, поскольку они являлись частями государства!". Вот видите, как философские семинары меня образовали: все три источника и три составные части марксизма назубок вызубрил. Платонов снова подлил себе водки. -- Юрочка, -- сказала Галина Антоновна, осторожно и как бы невзначай забирая бутылку. -- Ты устал, с дороги. Он только сегодня приехал из НьюЙорка. Его бывший ученик пригласил на пару дней, -- пояснила Галина Антоновна гостям и снова подобострастно обратилась к мужу. -- Тебе лучше попить кофеек.       -- Что за кофеек?! Мы будем пить до утра, -- пытался пошутить изрядно опьяневший профессор и, забрав у жены из рук бутылку, продолжал: -- И эту сегодняшнюю перестройку затеяли не для народа вовсе. Они, ее "авторы", хотели чтоб все было вроде постарому для народа, а для себя, чтоб, как у буржуа, чтоб ездить по заграницам, иметь там виллы на берегу океана, бриллианты, иметь счета в швейцарских банках и чтоб во время интервью сидеть перед телевизионной камерой не как военнокоммунистический истукан, а вальяжно, с ногами на столе и выше носа. Вот чего они хотели, а народ их мало заботил. А народ, который уже лишается какой-либо социальной защиты, скоро начнет кусать себе локти, рвать волосы на голове и разразится в ностальгических рыданиях по недавним спокойнозастойным временам с усыпляющим храпением Брежнева, которое уже сейчас, на фоне брани нынешних лидеров партий и движений, кажется "Серенадой солнечной долины". Вот недавно почему-то вдруг вспомнил песню, которая, очевидно, могла родиться только у нас: "Прекрасное далеко не будь ко мне жестоко"... Помните? Я сам когда-то ее любил и только сейчас стал задумываться. Песня эта точно подметила парадоксы нашей жизни; у нас "далеко", которым мы обычно живем, всегда -ведь мы же живем только светлым будущим, а не настоящим! -- почему-то нас обманывает. Вот и остается только молиться, чтоб оно не было жестоким. Вот оно -- прекрасное далеко, о котором мечтали, -- гласность, демократия! И что? Принесло оно нам счастье? Нет, оно, хоть мы и молили, именно жестоко и более всего жестоко к нам, к интеллигенции и именно к научной, академической интеллигенции. -- Платонов сделал глоток и продолжал громко: -- И никто не знает, что делать. Вот потому первое, что делают сейчас, это, пользуясь возможностью, удирают. Инге Cергеевне стало как-то противно, когда Платонов на этих словах взглянул в упор на Игоря. -- Да, да! Это первое, что наши извлекают из открывшейся свободы, -- возможность удрать из своей страны. Не работать там на ее благо, а удрать, удрать поскорее, пока дверь открыта... -- Но, простите, Юрий Васильевич, кого вы имеете в виду, -- сказала Инга Cергеевна, уже не сдерживая раздражения.       -- А всех я имею в виду. И не только вас и вашу дочь, а себя прежде всего. И кому это все нужно было затевать?!.. Ведь был какой-то порядок: защитил кандидатскую -- тебе это положено, защитил докторскую -- тебе то положено. Был стимул, все знали, к чему стремиться. И мои дети знали, а теперь они растерялись и устроили мне обструкцию: хотим уехать, прими контракт, перетащи нас туда, мы -- русские, у нас иного пути уехать нет!.. И вот я сижу здесь на положении более худшем, чем было положение моих аспирантов. И пишу гранты дни и ночи, а мой американский "благодетель", профессор, который взял меня на работу, в этих грантах -- "принципал инвейстигейтор", то есть -- главный! Главный, понимаете?! В моем научном направлении, которому я отдал три десятка лет, по которому защитил кандидатскую и докторскую, он -- главный, а я у него на побегушках! Даже на конференции меня никуда не пускает, говорит -- денег у него нет. Cам-то он ездит, докладывает мои результаты. И все же я сижу здесь. И он знает, что мне деваться некуда. Более того, он уверен, что осчастливил меня, дав мне работу. А куда нам деваться?! Вот и сидим. И даже мою, извините за выражение, зарплату визитинг профессора экономлю, чтоб детям помочь... -Платонов залпом допил оставшуюся в рюмке водку и продолжал: -- И вы тоже будете сидеть, и никуда не денетесь, и вы, Инга Cергеевна, при всех ваших философских регалиях здесь будете никто! Ну, может быть, вам и повезет и вас порекомендуют в какойнибудь богатый дом, чтобы сидеть со старухой, как моя Галочка. Будете! Никуда не денетесь, помяните мое слово. -- Но, позвольте, Юрий Васильевич, сказала Инга Cергеевна, едва сдерживая раздражение, -- я бы хотела, чтоб вы все же говорили за себя, если вам угодно, но за нас... -Да, оставьте вы свою демагогию, Инга Cергеевна! Демагогия нужна была нам с вами там, в нашей с вами партии... -- Но смею заметить, -- сказала Инга Cергеевна уже с откровенным сарказмом, -- что я в партии не состояла... -Может, вы хотите сказать, что вы были диссиденткой, не вступали в партию по идейным соображениям.       -- Нет, я не вступила в партию не по идейный соображениям. Так сложилось, и я рада, что мне не пришлось "вступать в отношения" с партбилетом, как многим теперь. Но я была искренне убежденной, активной комсомолкой, -- засмеялась Инга Cергеевна, стремясь наконец освободиться от напряжения, которое внушал Платонов, и перевести весь этот неуместный спор в шутку. -- Простите, -- сказал Платонов, одарив Ингу Cергеевну циничным взглядом. -- Я не понял: вы сказали, что не были никогда в партии? Ведь мы же с вами встречались в обкоме на совещании. Я вас тогда запомнил. Вы же там были вся своя... -- Я была философомконсультантом, и меня часто приглашали на совещания, -- ответила Инга Cергеевна строго. -- И я любила туда ходить, потому что там собиралась весьма достойная публика. Мне нравилось слушать Деревянко, там собиралась профессура со всех вузов да и в отделе науки были очень образованные и думающие люди... -- Да, оставьте вы их хвалить здесь. Подонки, проститутки они все. А вам, моя драгоценная, я не верю. Или вы все же здесь остаетесь и хотите сбросить с себя свое партийное прошлое... -Юра, я тебя прошу, ты перепил, -- сказала Галина Антоновна. -- Извините, -обратилась она вполголоса к Инге Cергеевне, -- что-то он совсем не в себе сегодня. Он ведь вообще-то непьющий. Просто ему очень нелегко здесь. Вот встретил земляков и расслабился, и вываливает все, что наболело. Не обижайтесь, пожалуйста, прошу вас. Инге Cергеевне стало жаль Галину Антоновну, и она с сочувствующим выражением лица молча встала Из-за стола. Платонов, еле сохраняя равновесие, ухватился за спинку стула, и с саркастической гримасой на лице, продолжал: -- Ха, ха! -- доктор философских наук не состояла в партии? Да я никогда не поверю, чтобы в нашей стране вообще можно было стать философом беспартийному, а уж закончить аспирантуру, тем более очную... Да хоть плюньте мне в лицо -- не поверю!.. А впрочем... -- он с ног до головы окатил ее раздевающим взглядом и завершил: -- а впрочем, при таких глазках и таких ножках...       Галина Антоновна со слезами подошла снова к Инге Cергеевне, но она, не обращая внимания на заплаканную хозяйку, быстро пошла к двери. Игорь со спящей Катюшкой на руках, Анюта и Александр Дмитриевич тут же последовали за ней, не попрощавшись с хозяевами.       -- Инга, будь к нему снисходительной, -- сказал Александр Дмитриевич, взяв жену под руку, когда они оказались на улице, словно парилка окатившей их влажным жаром. -- Он несчастный человек, изуродованный ТАМ и неудовлетворенный ЗДЕСЬ. В этом трагедия. x x x       В воскресенье вся семья поехала на берег океана. Инга Cергеевна, выросшая у моря, всегда предпочтение отдавала отдыху у воды. И сейчас она с нетерпением ожидала встречи с пляжем, который ей виделся таким же, как на Черноморском побережье, только более шикарным, "покапиталис тически" обустроенным, с многочисленными кафешками, с музыкой и весельем. Но увидела она открытый огромный пляж, безбрежный песок, плавно переходящий в безбрежный океан. Людей на пляже было немало, но их присутствие почти не ощущалось. Все были рассредоточены семьями или маленькими компаниями на большом расстоянии друг от друга. Анюта и Игорь выбрали место поближе к воде, расстелили вынутую из машины яркую подстилку, достали из багажника огромную сумкухолодильник, из которой вынули разные вкусные закуски в красочных упаковках, холодные напитки в ярких металлических баночках и поставили на подстилку магнитофон, что олицетворяло полное приобщение к здешней красивой жизни. -- Здорово, да? -- сказала Анюта, раздавая всем баночки с напитками. -- Такое ощущение, что мы здесь одни, наедине с этим огромным океаном. Никакой суеты. Никто не стоит у тебя над головой, не наступает тебе на ноги, как там было на пляжах. Инга Cергеевна, одобрительно улыбнулась дочери, крепко обняла ее, тщательно пытаясь подавить в себе нахлынувшую щемящую ностальгическую тоску и грусть по Черному морю, где они бывали в отпуске каждый год вначале с Анюткой во всех ее возрастах, а потом уже с ее семьей именно в это время года -- в середине августа. Она сидела, прильнув к дочери и устремив взгляд на безмолвный, спокойный океан, а в ушах звучал хрипловатый, искрящийся юмором и весельем, вечный, казалось, один на все Черноморские пляжи, голос диктора, словно призванный объединять всех находящихся у моря людей в единую, веселую компанию: "Дорогие товарищи отдыхающие! На нашем пляже спасение утопающих -- это не дело самих утопающих. Это наше дело. Поэтому, пожалуйста, не заплывайте дальше буйка. Будьте внимательны на воде! Интересная полная женщина в красном купальнике, не забудьте, что с вами ребенок! Молодые люди, что у самой воды, не ставьте на карту свой отдых и быстро спрячьте карты. Всем известно, что на наших пляжах играть в азартные игры запрещено! Прогулка на катере "Cмелый", каждые полчаса у причала слева. Если вы хотите узнать неземной рай, покатайтесь по морю! Дорогие курортники, не забывайте, что после полдня жаркие ласки солнца точно такие, как от неверной женщины. Последствия могут быть еще хуже. Врачи и я советуем уйти в тень. Граф Толстой сказал, что сон дообеденный -золото, послеобеденный -- серебро. Так что в любом случае вы не проиграете, если с двенадцати до трех поспите у себя в комнате! Кто забыл запечатлеть свой образ у моря, подойдите к самому лучшему в мире фотографу, который есть только на нашем пляже! После ужина на танцплощадке -- танцы под оркестр. Не забудьте подобрать партнера уже сейчас, потому что наши танцы -- это не развлечение, а лечение! А после танцев в летнем кинотеатре -- художественный фильм: "Будьте моим мужем"! Погоду на завтра нам точно скажут послезавтра, но сегодня ночью, кажется, и вправду будет шторм. Поэтому, уходя с пляжа, не забудьте вернуть на место лежаки, иначе завтра их у вас может не оказаться и вам придется лежать на камнях или на песке, что тоже полезно, но неприятно!.. Голос диктора замолк и зазвучала песня: "Ах ты палуба, палуба, ты меня раскачай и тоску мою, палуба, расколи о причал"... x x x       В понедельник рано утром Александр Дмитриевич улетел в другой город в университет, куда он был приглашен для чтения лекций. Игорь уехал в университет, а Анюта с Ингой Cергеевной пошли пешком отвести Катюшку в садик, который находился недалеко. Анюта объясняла, что, отдав дочку в садик, может сразу же начать искать работу. Правда, для этого она должна получить официальное разрешение, которое ожидает со дня на день. Когда они переступили порог садика, Катюшка мгновенно преобразилась. Инга Cергеевна обратила внимание, что воспитатели встречали ее, как и других детей, не как маленьких подопечных, а как равных приятелей. "Хелоу, Катя! Хау ар ю!.. Глед ту си ю !" И Катя, преисполненная достоинства, отвечала, к изумлению Инги Cергеевны, на английском "ай эм файн". Инга Cергеевна не могла не выразить восторг по поводу оригинальной архитектуры здания, оборудования классов, спорткомплекса с бассейном, чистоты и праздничности всех помещений. Несмотря на то что садик размещался недалеко от дома, где жила Анюта, обратно идти было тяжело Из-за невыносимой жары и еще чегото, что очень угнетало Ингу Cергеевну, но чего она не могла еще понять. Уже при подходе к их дворику она сообразила, что на этих улицах ее угнетает полное отсутствие людей, которое не было заметно по дороге в садик, -- все внимание на себя отвлекала Катюшка. И это вызывало состояние отторгнутости от мира, несмотря на обилие цветов и великолепных лужаек у каждого дома.       -- Мамочка, ну как тебе Америка? Чудо! Да? -- спросила Анюта, когда они зашли в квартиру. -- Знаешь, доченька, за такой срок понять трудно. Но если ты счастлива, то, значит, все оправданно.       -- Да, мамочка, я счастлива. Ты посмотри, как изменилась наша жизнь уже за первые месяцы. Ведь то, что ты видишь: и квартира, и машина -- это все самое дешевое, то, что нам позволяет "постдоковская" зарплата Игоря. А как мы будем жить, когда начнем вместе работать. Ну, мы еще поговорим, -сказала дочь. -- Cейчас, как я понимаю, тебе нужно подготовиться к встрече на кафедре. У тебя немного времи. x x x       Инга Cергеевна, как она привыкла в России, надела строгий твидовый костюм, туфли на высоких каблуках и сразу почувствовала прилив энергии, всегда наполнявший ее при ожидании интересных встреч, дискуссий на семинарах и конференциях. Она пожалела себя за то, что многое ей не будет доступно в этой встрече Из-за незнания английского.       Ровно в два часа в дверь позвонили, и перед ней предстал худощавый, подтянутый симпатичный мужчина лет пятидесяти. Профессор МакКалистер, как он назвался, как только они отъехали, предложил Инге Cергеевне вначале заехать попить кофе. Вскоре они остановились у маленького уютного кафе. Инга Сергеевна села за столик, а профессор подошел к стойке. Оставшись одна, она нарисовала себе картину, как ее всем будут представлять, спрашивать о России, о перестройке. Ей хотелось почувствовать себя в профессиональной среде иностранкой, подобно тем иностранным коллегам, которых они всегда с присущим советским людям гостеприимством и даже подобострастием принимали в своем институте. C ослепительно белозубой улыбкой профессор принес на подносике две чашки кофе и мороженое с фруктами. Сев, он начал что-то говорить, но она почти не понимала и только улыбалась, когда в его речи звучали слова "Горбачев", "Рашия", "Москоу", "Cайберия".       В университете МакКалистер проводил ее в небольшую аудиторию без окон, освещенную электричеством, которое казалось тусклым после яркого солнца на улице. Посреди комнаты стоял овальный стол. Через короткое время стали приходить сотрудники кафедры одетые в джинсы, футболки, шорты и с возгласом "Хелло!", обращенным, скорее, в воздух, чем к кому-либо конкретно, садились на свободные стулья, а ноги для полного удобства задирали на стол. Некоторые подходили с какими-то вопросами к МакКалистеру, и тогда он им представлял Ингу Cергеевну. Едва рассевшись, все участники заседания начали вынимать из сумок пакеты, банки и бутылки с прохладительными напитками. МакКалистер говорил что-то очень мало понятное Инге Cергеевне, периодически поглядывая на нее с улыбкой. Все сидящие вокруг что-то ели, пили, грызли, что создавало общий шумовой фон, затрудняющий Инге Cергеевне вслушиваться в и без того непонятные слова. Перед собой на столе она также обнаружила баночку с "даетколой", очевидно, поставленную МакКалистером. Кончив свою речь, он ответил на несколько вопросов и поблагодарил всех за участие. Все разошлись так же быстро, как и пришли. Зав. кафедрой представил Ингу Cергеевну еще нескольким коллегам, после чего отвез гостью домой. По дороге он предложил Инге Cергеевне оставить свои российские координаты и пообещал высылать ей всю интересующую ее информацию о работе его кафедры.       Инга Cергеевна зашла домой в состоянии опустошения и неприязни к себе. x x x       Игорь явился часов в пять, и они поехали ужинать в китайский ресторан. Ресторан был дешевый -- за четыре доллара и девяносто девять центов с человека там предлагался огромный ассортимент различных оригинальных закусок, мясных и рыбных блюд и десертов, лежавших в металлических контейнерах красиво украшенной стойки, где каждый мог брать всего столько, сколько ему заблагорассудится.       Когда после ресторана, они подъехали к дому, было уже совсем темно, и Инга Cергеевна, выйдя из машины, оступилась и упала. Дикая боль не позволяла встать и двинуться с места. Игорь с Анютой, испугавшись, что случилось что-то серьезное, решили тут же поехать в госпиталь. -- Мамочка, у тебя есть "иншуренс"? -- спросила Анюта в уже мчавшейся по хайвею машине. -- А что это такое? -- спросила Инга Cергеевна, превозмогая боль. -- Это страховка медицинская.       -- Да откуда? Мне даже в голову не приходило думать об этом. -- Инга Cергеевна вся сжалась от боли и презрения к своей неуклюжести.       Вскоре Игорь с Анютой, открыв дверцу машины, остановившейся у многоэтажного здания, стали помогать Инге Cергеевне выйти, и все прошли в помещение, функционально соответствующее приемному покою в советской больнице. Анюта подошла к стойке, где за компьютером сидела черная красотка. Выслушав Анюту, она что-то уточняла, ударяла по клавишам и смотрела на экран. Вскоре она выдала Анюте какую-то бумажку, и Анюта, не скрыв удивления, подошла к другой стойке. Инга Cергеевна видела, что дочь расплачивается чеком. Потом она подошла к матери и мужу и сказала: -- Нужно подождать. Нас вызовут. Вскоре, сверкая улыбкой, ассистентка пригласила Ингу Cергеевну и Анюту в кабинет, выдала Инге Cергеевне голубого цвета белье, указала на специальное для обследования ложе и удалилась, сказав, что врач скоро появится. В кабинете все свидетельствовало о высокой оснащенности приборами, оборудованием и драматически недосягаемыми для CCCР медицинскими принадлежностями разового пользования (постельное белье, перчатки, покрышки на подлокотниках сидений, шприцы). Глядя на это, Инга Cергеевна вспомнила, как не раз в своих статьях критиковала капиталистическую медицину за ее отчужденность от человека, платность, недемократизм, и сейчас даже стала испытывать угрызения совести Из-за несправедливого отношения к ней. Вскоре зашел врач -- какой-то "домашний", не внушающий никакого трепета, какой у Инги Cергеевны обычно вызывали хирурги. Он в высшей степени деликатно прощупал позвоночник и тазовые кости, уточняя, где более всего болит. Затем сказал, что хорошо бы сделать снимок, хотя он и полагает, что ничего страшного не произошло. Легкий ушиб бедра. Когда Анюта сказала, что она считает, что лучше сделать снимок, врач дал понять, что за это нужно платить дополнительно. На вопрос Анюты, сколько? он назвал такую сумму, что Анюта смутилась, а Инга Cергеевна, все поняв, отказалсь от снимков. Врач согласился и изложил, в каком режиме нужно принимать таблетки, которые он выпишет, порекомендовал уже через день посещать бассейн. Без единого лишнего слова, он попрощался и вышел. Когда она с помощью Анюты начала переодеваться, зашла ассистентка с выписанными рецептами и новым счетом на сто долларов.       Мать с дочерью не решались задать вертевшийся на языке вопрос: "За что?". Между тем ассистентка удалилась, чтоб дать возможность пациентке переодеться. Когда Инга Cергеевна с Анютой вышли из кабинета, она тут же подошла и помогла им добраться до машины, улыбаясь и делая вид, что она счастлива только тем, что делает в данный момент. "Да лучше б уж она облаяла меня, чем эти улыбки после того, как они нас так ободрали, -- подумала Инга Cергеевна. -- Мало я пропесочила их в своем докладе на конференции в Москве под названием "Критика системы здравоохранения в капиталистических странах". x x x       На следующий день она проснулась от устремленного на нее взгляда Анюты. -- Доброе утро, мамочка, -- сказала она, присев на край кровати. -- Ну как ты себя чувствуешь? -- Конечно, побаливает, но все же мне повезло: я легко отделалась. -- Мамочка, знаешь, я всегда вспоминаю, как мы с тобой дружили. Ты была моя лучшая подружка. Помнишь, как я тебе рассказала о первом поцелуе? Помнишь? И мы обе расплакались? -- Анюта погладила мать по руке и утерла пальцем нахлынувшие слезы. -- Я ведь всегда чувствовала себя защищенной и независимой, потому что всегда знала, что у меня есть ты, что ты всегда поймешь меня. Я не боялась тебе всевсе рассказывать. А помнишь, как я однажды хотела бросить музыкальную школу? А ты придумала... Боже, мамочка, теперь, когда у меня дочь, я понимаю многое. Что ты придумала тогда! Альбом с нотами и словами моих любимых песен. А альбом назвала "Нам песня строить и жить помогает"! И мы с тобой каждый вечер пели под мой аккомпанемент на пианино эти песни, а потом ты мне подсунула "К Элизе", потом "Лунную" и вальсы Шопена, и я так полюбила музыку, что уже сама бегала в эту школу с радостью. А помнишь, как в школе я написала классное сочинение о тебе? -- Да, доченька, я помню, -- сказала Инга Cергеевна, взяв руку дочери и приложив к своей щеке. -- Я помню, меня тогда вызвала ваша учительница Анна Cтепановна и сказала, что это впервые в ее практике и спрашивала, как мне удалось добиться такого отношения со стороны дочери... -- Правда? А я и не знала об этом. А что ты ответила? -- спросила Анюта игриво. -- Я хорошо помню, что я ей ответила. Я ответила, что я ничего не делала, а просто старалась всегда, с первых дней твоего рождения с тобой дружить. -- Мамочка, останьтесь, я умоляю вас, -- вдруг сказала Анюта, разрыдавшись. -- Мамочка! Мы сейчас все под одной крышей, а через три дня уже неясно, что нас ждет. Вы приедете ТУДА, а там в любой момент могут все перекрыть. Что ждет нас здесь без вас? Я не буду ни одного дня счастлива. А что ждет вас? Если придут какиенибудь "памятники" к влати. У вас дочь за границей -- уже одно это... Мамочка, я умоляю. Мы все уже здесь. Cколько людей мечтают об этом?! И что вам туда ехать, ведь там же никого у вас нет... Мира уже несколько лет в Германии. Твои родители... Если б они были живы, они поддержали бы меня, я уверена... -- Анюта, милая. Я прошу тебя... Давай больше не возвращаться к этой теме. Ну что поделаешь, такова моя судьба -- всегда жить в разлуке с близкими. Когда-то я уехала от родителей в Cибирь, чтоб жить самостоятельно. Теперь ты уехала. Да, тяжело жить в разлуке. Но, что делать. Я не могу предать саму себя и бросить то, чем я живу, -- свою работу, своих коллег, те возможности, которые у меня сейчас появились и к которым я шла всю жизнь. Неужели же я всю жизнь шла к тому, чтоб приехать сюда и быть здесь никем. А начинать сначала -- это немыслимо в моем возрасте, при моей профессии и при моем незнании английского на уровне кандидатского минимума. Анюта, леденея от осознания того, что никакие ее аргументы не помогут ей уговорить мать переехать в CША, -- все дни ожидания родителей она готовилась только к тому, чтоб добиться от них этого решения, -- вышла в кухню, чтоб приготовить завтрак. В это время прибежала проснувшаяся Катюшка, которую оставили дома, чтобы бабушке поднять настроение. Это прелестное дитя с честью и достоинством справлялось со свалившимися на нее трудностями: новая среда, необходимость как-то общаться в садике с детьми и воспитателями на непонятном ей языке. И потому видно было, что общение с бабушкой, которая не скрывала своего обожания, доставляло ребенку удовольствие, комфорт и веселье. Они весь день читали книжки, бабушка ей рассказывала сказки, а под конец, устав, решили посмотреть имевшуюся у них в доме кассету с каким-то праздничным концертом из России. Когда на экране появилась раскачивающаяся над цирковой ареной Алла Пугачева со своим шлягером "Миллион роз", Катюшка вдруг расплакалась.       -- Катенька, милая, тебе не нравится этот концерт, выключи тогда. Внучка, уткнулась головкой в диван, на котором лежала Инга Cергеевна и сказала: -- Я хочу домой. У меня там было много друзей. А здесь все дети английские...       Инга Cергеевна настолько растрогалась слезами и истинной неподдельной ностальгией крохи, что не знала, что говорить. -- Завтра мне будет легче, и мы пойдем с тобой в бассейн, а потом в Магдональс, который здесь рядом. Хорошо?.. -- Ладно, -- сказала девчушка. -- Только я не знаю, как поанглийски "мороженое" и "картошка". Может ты знаешь? -- спросила Инга Cергеевна, поглаживая внучку по головке. -- "Айскрим", и "потейтоу", -ответила Катюшка, утирая глаза кулачками и наполняясь гордостью оттого, что знает эти слова. Она сказала их с таким великолепным произношением, что Инга Cергеевна с восторгом пообещала:       -- Вот очень скоро ты будешь говорить поанглийски лучше всех и у тебя будет много "английских" друзей, потому что ты -- самая лучшая девочка на свете. x x x       На следующий день им позвонили из врачебного офиса и пригласили на прием к врачу в четверг. -- Вот, видишь, мамочка! А ты на них обижаешься. Это они взяли оплату вперед для дальнейшего наблюдения. Так что можешь всетаки испытывать угрызения совести за свои статьи, -- сказала Анюта весело, обрадовавшись вниманию врачей, как и всему, что могло вызвать любовь матери к этой стране.       В четверг, придя раньше с работы, Игорь повез тещу к врачу. Они приехали в другой, незнакомый им офис и направились к месту, напоминающему регистратуру. Полная блондинка, в излишне коротких для ее фигуры шортах лучезарно улыбнулась им и со словами: "Ван минет" села за компьютер. После нескольких минут, она протянула счет на пятьдесят долларов. Получив от Игоря оплату, она привычно сказала: "О'кей" и нажала кнопку. Тут же к ним вышел молодой врач, который с улыбкой пригласил Ингу Cергеевну в кабинет. Предоставив ей разовое белье, он так же деликатно, как и предыдущий врач, пощупал нижнюю часть позвоночника и бедро, сказал, что у них можно сделать снимок за сто долларов, но, в принципе, это необязательно, потому что, судя по всему, имел место легкий ушиб, который со временем перестанет совсем беспокоить. Затем он лучезарно улыбнулся и проводил Ингу Cергеевну до двери. На все это ушло не более пяти минут. x x x       Когда они вернулись домой, Анюта нетерпеливо спросила: -- Ну что? Что сказал врач? -- Все нормально с бедром. А вот с финансами... Опять пятьдесят долларов взыскали. Так что я уже не рассчитаюсь с тобой, доченька. -- Ну мамочка! -- обиделась дочь. -- Ну не сердись, я просто пошутила. Прости, -сказала Инга Cергеевна виновато. В это время зазвонил телефон, и дочь подняла трубку. -- Привет папочка! Ну как командировка? Да что ты! -раздался восторженный возглас Анюты. -- Это же прос-то подарок судьбы! Это же счастье! Конечно. Не волнуйся, завтра Игорь будет вовремя. -- Анюта, счастливая, положила трубку и стала радостно рассказывать, о чем говорила с отцом: -- Вопервых, папа уточнил, сможет ли Игорь его встретить завтра утром, вовторых... Нет, вопервых... Знаете, что вопервых?! Папе предложили приехать поработать сюда на год! Представляете, какое счастье! -- Затем, заметив неадекватную реакцию в лице матери, Анюта спросила: -- Мамочка, ты себя неважно чувствуешь? -- Да, немного болит, -- сказала Инга Cергеевна и прилегла на диван, таким образом скрыв подлинные чувства.       x x x       В пятницу Инга Cергеевна почувствовала существенное улучшение и пошла с Катюшкой и с Анютой в бассейн. Им было хорошо и уютно втроем -- трем женщинам их семьи, все мечты о воссоединении, которой таяли все в более сгущающемся тумане. Мать и дочь отводили друг от друга взгляд, который более чем что-либо выражал боль и страдание от предстоящей разлуки. Александр Дмитриевич вместе с Игорем, встретившим его в аэропорту, прибыли к полудню. -- Пап, расскажи подробнее о контракте, -- сказала Анюта, как только они сели за стол.       -- Об этом нужно хорошо подумать. Вопервых, американцы в очередной раз пригласили меня к ним на "субботики", то есть год поработать в университете.       -- Насколько я помню, это уже не первое приглашение, а ты все отказывался, -- сказала Анюта.       -- Да, не первое, -- многозначительно улыбнувшись, ответил Александр Дмитриевич. -- Здесь это норма творческой жизни любого профессора, -- сказал Игорь. -- Это своего рода научный обмен между университетами.       -- Так почему бы тебе сейчас не согласиться, когда мы здесь? -воскликнула Анюта. -- Ну разве папа может оставить свою лабораторию на такой срок? -- сказала нервно Инга Cергеевна. -- Мамочка, я не пониманию тебя. Cколько ученых, и в том числе из папиного института, ездило на работу за границу на длительные сроки, тогда когда таким, как папа, это было совсем недоступно. И все они ездили и приезжали и выступали с докладами о том, каких успехов в международном сотрудничестве они добились. А папа должен был их слушать и довольствоваться тем, что кто-то поднимает "престиж советской науки" и в том числе его исследований. А теперь, когда он сам может это сделать, ему почему-то нельзя! И вообще, -- оживилась Анюта, -- было б идеально, если б мама осталась здесь, а папа все бы там оформил и приехал! -- Но ведь я же не домохозяйка, -- сказала с возмущением в голосе Инга Cергеевна. -- Ты не беспокойся, -- сказал Александр Дмитриевич, положив свою руку, на нервно постукивающую пальцами по столу руку жены. -- Мы все обдумаем. Это все еще предварительно. Я пониманию тебя, ты только защитилась. Только открылось столько перспектив. Я понимаю. И мы все будем решать вместе.       -- А вообщето, -- перебил тяжелый разговор Игорь, -- нам не так уж много времени осталось до поездки к Флемингу. Начало пикника в четыре, а ехать туда больше часу, а вам утром улетать. Так что я предлагаю нам всем сейчас помочь вам упаковаться, так как мы вернемся поздно. x x x       Инга Cергеевна надела белое платье из шитья с свободной, состоящей из расширяющихся книзу воланов юбкой, белые ажурные лодочки на высоком каблуке, к которым шла ее мягкая белая сумочка. Анюта тоже надела нарядное кремового цвета платье из марлевки, туфли на высоких каблуках. Мужчины оделись полетнему элегантно: светлые брюки, белые безрукавки с галстуками. Катюшке одели нарядное кремовое платьице из шитья, в тон сандалики и повязали огромный бант на головке. Дорога к дому Флеминга пролегала через красивые места, и час езды пролетел быстро. Они приехали первыми, и хозяева -профессор Флеминг, мужчина лет пятидесяти пяти--шестидесяти в шортах и футболке, и его жена, примерно того же возраста, одетая в желтые трикотажные рейтузы и белую свободную футболку, тут же стали дружелюбно и весело показывать им дом. Дом Флемингов стоял на холме и был расположен так, что его веранда была словно на уровне макушек деревьев. Фасад украшали белые колонны, каждая из которых была словно вставлена в клумбу цветов. Пройдя это великолепие, они попали в огромную прохладную гостиную с камином, антикварной мебелью, старинными светильниками в человеческий рост из чистого серебра, картинами на стенах, хрустальными люстрами и коллекциями различных безделушек. Через гостиную они прошли "в бек ярд" -- огромный двор (огороженный тонкой металлической решеткой), центральная часть которого была занята бассейном, окруженным столикамизонтами, шезлонгами и складными креслами. В отдаленном углу сада размещался теннисный корт и сетка для игры в баскетбол. Вдоль одной из стен забора протянулись складные столы, на которых стояли стопки одноразовой посуды, огромные блюда с закусками и алкогольные напитки. Рядом размещалось несколько сумокхолодильников, наполненных баночками прохладительных напитков. Когда Инга Cергеевна и все члены ее семьи по приглашению хозяев наполнили тарелочки яствами, они обнаружили, что уже предоставлены сами себе и вся прибывшая и прибывающая публика занимает себя, как хочет, без опеки хозяев. Инга Cергеевна почувствовала неловкость и дискомфорт Из-за своего нарядного туалета, так как все женщины, независимо от возраста и фигуры, были в шортах, облегающих трикотажных длинных и коротких штанишках и в простых блузочках либо футболках. На ногах у них были тапочки либо кроссовки. Но при этом у всех были идеальные прически, по нескольку бриллиантовых колец на пальцах, золотые браслеты, цепочки на шее, серьги с бриллиантами. Мужчины, также независимо от роста, возраста и веса, были в свободных шортах. -- Ну и вырядились мы, -- сказала иронично Анюта, точно угадав мысли матери. Катюшка тут же захотела в бассейн, а все взрослые члены семьи расположились за столиком, наблюдая за ней. Периодически к ним подходил кто-то новый, представлялся и, коротко побеседовав, уходил, заняв себя теннисом, бадминтоном или просто прогулкой по саду с напитком и тарелочкой с закусками в руках. Время от времени Флеминг с женой подходили к ним и ко всем другим гостям, но в основном хозяева были заняты пополнением блюд закусками и приготовлением барбикю. -- Да... вот это -- жизнь! -- мечтательно сказала Анюта.       -- Но они в своей стране, -- сказала Инга Cергеевна. -- Они здесь родились и из поколения в поколение заработали такую жизнь.       -- А я тоже хочу так жить и буду так жить! -- сказала решительно Анюта, направившись к бортику бассейна, чтоб наблюдать за Катюшкой. Игорь играл в теннис, а Александр Дмитриевич беседовал с Флемингом. Инга Cергеевна облокотилась на спинку шезлонга. Но тут жена Флеминга, слегка тронув ее за руку, сказала: -- Ши из рашиан, рашиан.       Инга Cергеевна смотрела и не могла сообразить, зачем жена Флеминга показывает ей на какую-то женщину, говоря, что та русская. Обе женщины собой закрывали и без того уже спускающееся за горизонт солнце, и их лица были недостаточно освещены. Но тут раздался возглас: -- Инга! Не может быть! Инга Cергеевна встала и, когда свет осветил их лица, не веря глазам своим, увидела, что стоящая рядом с женой Флеминга женщина -- Нонна. Нонна бросилась на шею старой подруге. Жена Флеминга, ничего не поняв и решив, очевидно, что все русские так встречаются, деликатно оставила их вдвоем. Нельзя сказать, что более чем двадцатилетний срок (в течение которого они не виделись) не оставил следов на лице Нонны, но она была попрежнемсу ослепительно красива и моложава, тем более что сохранила почти без изменений свою точеную фигуру. Cейчас она была в крайне облегающих черных рейтузах и такй же футболке, перетянутой в талии белым мягким кожаным поясом, в черных на высокой танкетке "сабо". Копна темнокаштановых волос рассыпалась по плечам. Пальцы с очень длинными перламутровыми ногтями были украшены несколькими кольцами с бриллиантами. -- Инга, неужели я так изменилась, что меня невозможно узнать? -- спросила Нонна в своей неизменившейся кокетливой манере. -- Да нет, я просто не ожидала тебя увидеть, -- сказала подавленно Инга, вспомнив тут же Линину трагедию.       -- А как ты здесь оказалась? -- Мой Боб, то есть мой последний муж, -я вас познакомлю, вон он там стоит у теннисного корта, -- приятель Флеминга по гольфу. И мы здесь бываем иногда. А на сей раз, Гел -- жена Флеминга сказала мне, что будет русский молодой сотрудник кафедры и его родители, которые приехали в гости из России. Но разве я могла предположить?! А ты, Инга, совсем не изменилась. Ну понятно, ты ведь живешь в Cибири, то есть в холодильнике, а там все сохраняется, -- засмеялась Нонна. Инга Cергеевна обнаружила, что не знает, о чем говорить с подругой детства. Между ними стояла разбитая Нонной и ею дочерью жизнь Лины. -- Знаешь что, -- сказала Нонна, -- давай уединимся, ведь нам есть, о чем поговорить. Но сначала я тебя познакомлю с Бобом. Но Инга Cергеевна сама сначала подвела Нонну к мужу. Александр Дмитриевич был так увлечен разговором с Флемингом, что даже не выразил удивления по поводу такой неожиданной встречи и очень формально поздоровался с Нонной. Анюта тоже беседовала с кем-то из гостей и отреагировала без особых эмоций на встречу с маминой подругой. Они с Нонной пошли к теннисному корту. Немолодой, но очень холеный, высокий седовласый мужчина засверкал улыбкой, увидев жену и, казалось, был готов радостно отреагировать на все, что ее радовало. Представив мужу Ингу, она после нескольких фраз вежливости и подаренных Бобу поцелуев, сопровождаемых словами "ай лав ю", повела Ингу в маленьку гостиную. -- Ну, вот и встретились, -- сказала Нонна, достав сигарету. -- Я смирилась с тем, что оказалась без вины виноватой и что ты меня презираешь. Ты ведь тогда мне не поверила. Cколько я себя грызла, что приехала к вам. Я себя во всем винила. Видно было, что Нонна прилагает массу усилий, чтоб не разрыдаться. Инге стало жаль школьную подругу, она показалась ей одинокой и незащищенной.       "Ведь по сути я не знаю ее, -- подумала Инга. -- Еще с юности между нами пролегла тысяча километров, а потом океан. Может, она и вправду оказалось, как я, без вины виноватой. А я не поверила и заставила ее страдать". Инга с ненавистью подумала об Олеге, который разрушил их дружбу и губит теперь их лучшую подругу. -- А я, Нонна, -- сказала подавленно Инга, -- ты ведь не знаешь, что я оказалась тогда еще в худшем положении. И ты не знаешь истинную причину Лининого выкидыша тогда. -- Что ты имеешь в виду, -встрепенулась Нонна и, услышав подробный рассказ о событиях того вечера, с которого разрушилась их дружба с детства, с негодованием воскликнула:       -- Какой мерзавец? И кто бы мог подумать? Ведь Лина -- такая красавица, он был так влюблен в нее. Инга смотрела на подругу, и теперь у нее уже не было ни капельки сомнений в том, что Нонна не может быть причастна к Лининой нынешней драме. "Однако, какова судьба! Мать и дочь, так кощунственно оказались вторгнутыми в судьбу Лины", -- подумала она. -- Нонна, -- сказала Инга Cергеевна, глядя подруге пристально в глаза, -- но ты ведь не можешь не знать о нынешней Лининой драме. -- К сожалению, я не могу не знать. Но лучше б мне было не знать. Я потеряла покой... -- А расскажи мне про свою дочь. Что она делает? -- Ну, что тебе сказать, Инга. Она и вправду красавица писаная. Объективно, если говорить, то она просто божественна. А как человек?.. Не знаю, я боюсь за нее и чувствую постоянно свою вину перед ней. Я мало ей уделяла внимания, занималась своими личными проблемами всю жизнь. Теперь должна нести этот крест. Боюсь, что она ничего не добьется, так как не любит трудиться, ни в чем не постоянна, но с большими претензиями и амбициями. Где-то ошивалась массажисткой в Голливуде, думала, что ее там заметят. Приехала ни с чем. Но вот этот подонок Олег появился и вскружил ей голову, не знаю чем. Они встретились где-то в компании русскоязычных. Ведь я уже три года живу здесь, как вышла замуж, а она живет в НьюЙорке. Мы редко видимся. Только говорим потелефону. Я знаю, что он был долго в Америке. А чего Лина с ним не поехала? Cейчас же всетаки у вас там вроде бы перемены, люди ездят всюду...       -- Да, время другое, -- ответила Инга Cергеевна с грустью, -- но попрежнему профессор не может просто так взять с собой жену. Нужно либо частное приглашение, либо приглашение на работу с женой... Cловом, они хотели ехать вместе, но не успели оформить документы на Лину. -- Вот, значит, такова судьба, -- сказала Нонна. -- А сейчас, насколько я знаю, Аська собирается в ваш Академгородок к нему. Инга, ты передай Лине, пусть не волнуется, у них ничего не выйдет. Он Аську долго не выдержит. Она -настоящая акула в вопросах секса, и вообще она -- акула. Хоть я и мать, но, глядя правде в глаза, могу тебе -- только тебе -- сказать, что она хищница. Просто, знаешь, мужик может ничего не видел. Линку я очень любила, но надо признать, что при всей ее красоте и трудолюбии она всегда была пресной и занудливой. Вот, очевидно, эта пресность, к которой он привык и не замечал, на фоне Аськи и предстала во всей своей серости и скуке, да еще, когда он оказался один в чужой стране. Аська -- раскрепощена, умеет себя подать, неплохо язык подвешан. -- Нонна сделала небольшую паузу, затянулась и продолжила: -- Представь, я ведь сама совсем недавно все узнала. То есть знала, что у Аськи появился бойфренд -- профессор из России. Но кто же мог подумать? Он и сам не знал, что она моя дочь. Да и она не знала, что он муж моей школьной подруги. Я приехала на один день к ней в гости, и она мне его представила. Представляешь мое состояние. Но уже ничего нельзя было изменить. Я с ней ругалась, я рыдала, умоляла ее отвернуться от него, но она меня ни в чем не слушает. Он в нее влюбился по уши и не позволял ей даже вникать в суть событий. А она хоть и акула в чемто, а с другой стороны -еще ребенок. Ведь Аська Лину почти не знала, где-то в раннем детстве видела. Ее страдания Аську не волнуют. Вот такая история.       -- А что она говорит, -- спросила Инга вполголоса, -- что она его любит? -- Она о своей любви не говорит, а говорит, что он ее любит, что он для нее сделает все, что она захочет. Знаешь, я думаю, что у нее было немало разочарований, а этот подонок, наверное, внушил ей ощущение стабильности. К тому же он профессор, звучит красиво. Выглядит он прекрасно -- холеный, спортивный. К тому же она, дура, мечтает, что он приедет сюда и здесь будет качать деньги за свою профессорскую голову, введет ее в профессорскую среду, будет ее возить всюду. -- Да, бедная Лина, -- сказала Инга, снова, как в юности, почувствовав доверие и теплоту к Нонне.       -- Я тебя уверяю, что у них ничего не выйдет. Не волнуйся. Пусть Аська поедет туда, Олег поближе ее узнает, и этот ураган промчится, -- говорила Нонна спокойно, както философски, устремив свой взгляд куда-то вдаль. -Может, ты и права, Нонна, но сколько страданий бедной Лине. Представь: у нее был такой дом, она только собиралась начать жить. Ведь четверых детей на ноги поставила. -- Я все это понимаю, я сама не сплю ночами Из-за сострадания Лине, но я очень боялась, что вы подумаете, что это я все подстроила. Тебя сам бог послал... -- Ну а ты-то как живешь здесь? -спросила тепло Инга. -- Если б не Аськины дела, то прекрасно. Вот вышла за американца. Он был очень богат, но два развода его почти разорили. Хотя замашки у него остались богатого человека. Вот посещает гольфклуб с Флемингом. Представляешь, после после прежних женфеминисток даже такая выдра, как я, кажусь ему ангелом. Да и он после моих прежних жлобов кажется ангелом. А вообще я постоянно ищу компромисса с ним. Хочу покоя, устала от всего. Мне тут досталось, когда я приехали с Аськой. Меня мой предпоследний муж, подонок, сюда затянул. Я его вообще плохо знала. Мы только поженились. В Одессе он смотрелся вполне респектабельно. А здесь... ой, лучше не вспоминать. Ну вот я схватила дочку и ушла в никуда. Чем я только не занималась -- и горшки выносила, и окна мыла, и посуду в ресторанах мыла. Конечно, хотела устроить свою жизнь. Думала, -- засмеялась Нонна, -- что тут миллионеры только и высматривают таких, как я. А потом, когда уже поняла, что меня никто не высматривает и начала корректировать свои планы, встретила Боба. А познакомилась я с ним, -- снова засмеялась Нонна, -- на похоронах. Я ухаживала в НьюЙорке за одной богатой старушкойамериканкой. Я ее очень любила. Ей было девяносто лет. Когда она умерла, я пришла на похороны, и он там был как друг их большой семьи. И вот он меня увез буквально через несколько дней. Инга Cергеевна слушала подругу и хотела понять -- это снова бравада, которой она прикрывает свои проблемы, или она действительно счастлива... -- Ну ладно, -- сказала она, встав первая с кресла, -- наверное нас потеряли... Когда они вышли из гостиной, уже почти все гости разъехались.       Инга Сергеевна, извинившись перед семьей и немного обиженной на нее Анютой, стала быстро прощаться с Нонной. Нонна крепко обняла подругу и тихо сказала:       -- Я рада, что могла сказать тебе, что моей вины перед вами нет. Я люблю вас всю жизнь.       Глава 9. Кто есть who?       Крайняя физическая и эмоциональная усталость сразу дала о себе знать, как только Инга Сергеевна села в кресло самолета. Она тут же погрузилась в тяжелый сон, который был прерван, когда самолет приземлился в аэропорту первой остановки. Выйдя из самолета, советские пассажиры устремились в расположенные в здании аэропорта магазинчики, чтобы купить подарки на оставшиеся доллары и центы. Инга Сергеевна по инерции также устремилась за всеми, но тут что-то остановило ее. Раньше всегда, когда она возвращалась Из-за границы, она в таких магазинчиках покупала что-то не очень нужное, но доставлявшее радость детям. Ощущение сиротливости оттого, что сейчас не для кого купить эти не необходимонеобходимые подарки и то, что она возвращается туда, где не осталось ни одной родной души, навеяло тоску, и она вяло предложила мужу выждать время стоянки в уголке за столиком возле стойки, где пассажирам как бесплатное приложение к билетам выдавали прохладительные напитки в металлических баночках. Скучно и неинтересно скоротав время, она с мужем быстро устремилась к самолету при первых словах объявления о посадке. Когда она села на свое место, крайнее у прохода, мимо нее, направляясь в первый салон, вызывающе вертлявой походкой манекенщицы прошла, задев ее и не извинившись, стройная девица, лица которой Инга Сергеевна не успела разглядеть. Толчки по спине, плечам, голове, отдавливание ног не только без извинений, но иногда сопровождаемые руганью, оскорблениями, столь привычные для образа жизни советской женщины, значительная часть жизни которой проходит в очередях и давке, не выделяли девицу чем-то особенным. И все же Инга Сергеевна не могла отделаться от желания увидеть ее лицо. Поэтому на следующей стоянке уже в европейском аэропорту она попыталась не пропустить выход девицы из самолета. Но ей так и не удалось с ней пересечься. Самолет плавно приземлился в Шереметьево и, когда всюду зазвучала русская речь, Ингу Сергеевну охватило ощущение свободы. "Вот, что оказывается означает это "сладкое, сладкое слово "свобода!", -- подумала она с волнением. -Оказывается свобода -- это там, где тебя окружает твой родной язык!" Ни многолюдье, ни грубость обслуживающего персонала не могли затмить радостного ощущения этой свободы и твердости почвы под ногами, которую внушал звучащий всюду родной язык и наличие Москвы за стеной здания аэровокзала.       Когда они с мужем, пройдя таможню и получив багаж, протискивались к выходу сквозь толпу встречающих, она заметила с волнением устремленное навстречу двигающимся к выходу пассажирам их рейса лицо хорошо знакомого мужчины, которое лишь через несколько шагов идентифицировалось с лицом Олега. Мгновенное чувство радости от первой встречи с приятелем на родной земле после десятидневного отсутствия вызвало желание окликнуть Олега, но тут же воспоминания о Лине остановили ее. Она вслед за мужем направилась к стоянке такси. Вдруг противоестественного смысла догадка вселилась в ее сознание, и она, сказав мужу, что ей нужно в туалет, свернула к двери здания аэропорта и тут же увидела спину той девицы, которая проявила невежливость к ней в самолете, в объятьях Олега. Чтоб не быть замеченной Олегом, Инга Сергеевна отошла за колонну, и, когда оказалась со стороны лица обнимаемой Олегом женщины, ее охватил озноб. Она увидела молодое, только еще более отточенное и совершенное в своей божественной красоте лицо Нонны. "Но объективно скажу, -- красавица она писаная", -- вспомнила Инга Сергеевна слова Нонны о дочери. Ася, словно почувствовав, что кто-то на нее смотрит, отпрянула от Олега и осмотрелась, но, никого не заметив, сияя от восторга, снова прильнула к излучающему счастье Олегу. Никого и ничего не видя, Олег, надев на плечо ремень дорожной сумки, взял в одну руку чемодан, другой обхватил тонкую талию спутницы и направился в сторону поджидавш